Чтение онлайн

Раздался звук, от которого все разговоры умолкли. Казалось, что даже цикады перестали стрекотать. Все жители в напряженном молчании прислушивались и переводили взгляды друг с друга, силясь понять: послышалось или нет? Звук повторился. Жители, как по команде, побросали все свои дела, матери похватали детей, все бросились по домам,заперли ставни и двери. Над деревней повисло тягостное напряжение.Жители прильнули к окнам, глядя через щели ставень на улицу и всё так же напряженно прислушиваясь. Звук, он приближался, это было совершенно точно. И звук этот – звук колокольчиков и трещотки. Ближе, ближе.

И вот в лучах алого заката на улицу деревеньки ступили они, в своих поношенных балахонах, с капюшонами на головах, повязками на лицах, босые. Они, всеми отвергнутые, изгнанные, вселяющие в жителей ужас, отвращение и ненависть, заживо похороненные и отпетые своими родными и всеми остальными людьми, живые мертвецы. Прокаженные. Их тела изуродованы лепрой, кожа покрыта струпьями, наростами, уродливыми шрамами и язвами, у некоторых нет пальцев на кистях и ступнях, а у некоторых и самих кистей, ступней, рук или ног, у кого-то сгнил и провалился нос, верхняя губа, обнажая изуродованные челюсти, некоторые слепы. Их суставы изуродованы болезнью, из-за чего они идут медленно и неестественно. Мертвецы, заживо гниющие, тени самих себя, обреченные на страшную и мучительную смерть в одиночестве, брошенные и изгнанные всеми.

Раньше, до 14 века были лепрозории, но потом пришла чума, Черная смерть. Все стали винить в ней именно их, прокаженных, многие лепрозории закрыли, много прокаженных было убито. Людям было страшно, они не могли объяснить появление чумы, проказы, не могли лечить их, люди стали ненавидеть прокаженных. Больные, чтобы чувствовать себя в безопасности стали объединяться в группы. Так они ходили по городам, прося милостыню, подбирая объедки. Некоторые жители жалели их и, услышав колокольчики или трещотки, оставляли на улице еду. Но это случалось слишком редко.

В этой деревеньке эта группа прокаженных появлялась раз в месяц, они бродили только по провинции Дефине, т.к. когда-то были её жителями. Так они и ходили по деревенькам и городам молчаливой, пугающей толпой, шествие живых мертвецов. А ведь когда-то они жили в этих деревеньках и городах, в этих домах, в этих семьях. Но теперь они были лишь призрачной, пугающей фигурой в балахоне и капюшоне, с прикрытыми изуродованными лицами и телами, заживо гниющие. И не дай Бог кому-то попасться им на пути, тот становился таким же изгоем, его уже не примут в дом. Человеку оставалось лишь присоединиться к шествию живых мертвецов.

Мари и Николас стояли возле окна и следили за толпой, приближающейся к их хижине, окрашенной алым закатом, словно кровью. За спинами супругов на скамье сидели двое их старших детей: Натали и Кристи.

– Мама, – послышался шепот Натали, – Мишель, его нет.

Мишель, их четырехлетний сын, его не было в хижине. Мари с ужасом повернулась к супругу.

– Может где-то в хижине спрятался?

Но Мишель спрятался не в хижине, он играл в прятки на улице и заигрался. Заслышав колокольчики и трещотки он вышел из-за бочки, стоящей у дома напротив.

– Мама, папа, – супруги с ужасом посмотрели на своего сына, который двинулся в сторону идущей толпы. Он не понимал, почему все убегают, когда слышат колокольчики и трещотки. Они же такие весёлые, шумные игрушки.

Когда перед толпой прокаженных появился маленький мальчик, они остановились. Мальчишка улыбался своей искренней детской улыбкой и тянул к ним руки. Такое было впервые, они не знали, что делать.

Мари кинулась к двери, супруг преградил ей путь.

– С ума сошла? Всё! Его судьба решена.

– Это наш сын! Пусти меня!

Дочери плакали, сидя у печи, им было страшно и жалко братика. Николас не отходил от двери.

– Выпусти меня, иначе, я за себя не отвечаю! – лицо Мари было полно решимости, Николас отступил, – Я заберу его! Это наш сын.

Мари сдвинула засов и кинулась к сыну.

– Мама, игрушки, – мальчик радостно указывал на колокольчик.

Мари схватила сына на руки, взглянула на высокую фигуру, возглавлявшую шествие, тот внимательно смотрел на женщину. В его чистых голубых глазах отражался закат. Мари повернулась и собираласm бежать в хижину, но увидела, как Николас с каменным лицом захлопнул дверь. Мари была потрясена, их с сыном предали, изгнали, она вновь посмотрела на высокую фигуру, теперь в его глазах читалась обреченность. Толпа двинулась вперёд, Мари с сыном на руках и полными слёз глазами последовала за толпой.

Время шло, прошёл почти месяц. Во главе этой деревеньки стоял знатный торговец. В начале года он всегда уезжал торговать на Восток и возвращался к началу лета. В этот раз он задержался. Когда торговля проходила хорошо, он посылал слуг, которые оставляли у каждого дома корзинку с персиками. Этот фрукт был редкостным угощением из дальних стран. И сколько жителей было в хижине, столько и было фруктов у дверей.

Утром жители деревни, выйдя из своих домов, увидели у дверей персики. Они стали с удовольствием есть заморский фрукт, благодаря своего покровителя и радуясь его приезду. Но тут, к удивлению и ужасу жителей, из всех проулков, из-за всех хижин стали появляться прокаженные. Толпа живых мертвецов теснила всех жителей на главную площадь деревни, сжимая кольцо. Люди с ужасом отстранялись от живых мертвецов, в глазах которых читалась свирепая решимость и усмешка. Сбившиеся в кучу жители стали умолять прокаженных пощадить их и отпустить.

Из толпы прокаженных вышла высокая фигура, которая в прошлый раз возглавляла их шествие. Человек встал перед людьми, медленно снял капюшон, потом медленно потянул вниз повязку с лица, его чистые и голубые глаза излучали уверенное спокойствие и превосходство. Все жители ахнули, увидев лицо человека. Это был Жан Севир, их глава деревни, тот самый торговец. Жан опустил руку в свою сумку и достал оттуда персик. Остальные прокаженные тоже стали стягивать с себя капюшоны и повязки, обнажая свои изуродованные и гниющие лица. Потом каждый из живых мертвецов достал из карманов, сумок, балахонов по персику. Вся эта толпа молча протянула руки (у кого они были и кто мог держать персик) с персиками в сторону жителей деревни, которые теперь были такие же, как и они. Обреченные изгои. Среди прокаженных Николас увидел Мари, которая держа за руку их сына Мишеля, подошла к мужу, с ненавистью и злобой в глазах протянула ему персик. Николас упал на колени и заплакал, заплакали и остальные жители, оплакивая самих себя. А толпа живых мертвецов молча и бесстрастно взирала на них.

Шёл 64й год. Настя, как и многие дети, росшие в годы ВОВ, работала с малых лет, помогала матери в колхозе, которая была там дояркой. Но при этом и в школе успевала учиться хорошо. Время шло, отец вернулся с фронта в 44м, из-за серьезного ранения в ногу был демобилизован. В 47м у Насти появилась сестрёнка Катя, а в 50м и братик Григорий. К большому горю семьи отец умер от инфаркта в 60м, оставив их совсем одних. Близких родственников у них не было. Настенька, как раз, оканчивала школу и собиралась поступать в город на швею, любила она шить и талант на это у неё имелся. Она обшивала всю семьи, иногда брала заказы у жителей деревни. В те времена практически все умели шить, но у Насти наряды получались очень красивые и сидели на фигуре как влитые. Стало их семье тяжело без главы семейства, Настя вместе с матерью работала дояркой, младшие учились. Девушка стремилась всячески помогать матери, чтобы младшие могли спокойно уделять время учебе, и в будущем получить достойное образование.

Вечерами, когда молодежь её возраста гуляла по деревне с веселым смехом, песнями, Настя сидела дома и шила на заказ, чтобы заработать ещё немного денег для семьи. Многие её сверстницы уже отучились в городах, получили профессии, устроились на работу, а многие и замуж вышли, кто-то остался в городе, кто-то вернулся в деревню в качестве молодых специалистов. Хоть Настя и понимала, что если выйдет замуж, то матери одной придётся тянуть двоих детей, тяжело ей будет, но в душе мечтала о семейном счастье, своём доме, муже, детях.