Чтение онлайн

Дверь внутренних покоев отворилась, и в комнату шагнул важного вида человек с бородой до пупа, в длинной бархатной однорядке и красной тафье. Он недовольно взглянул на приказчика и спросил:

–  Ну? Готово?

Растерявшийся подьячий вскочил, сонное выражение с его лица как ветром сдуло. Он поспешно поклонился и залебезил:

–  Ужо вот-вот будет готовенько, батюшка Иван Фомич. Вот сию минутку.

–  Да когда же?
– возмутился важный бородач.
– Почто ты тута, лытать [8] да казенную деньгу прожирать? Аль по розгам соскучился?! Дык я тебя мигом расскучаю!

–  Помилосердствуй, батюшка, в чем моя вина-то? Проситель, вишь, притащился не ко времени.

Бородач, казалось, только заметил Прошку, все еще стоящего на коленях. Он подошел к нему вплотную и, глядя сверху вниз, спросил:

–  Ты почто здеся?

Тот, боясь даже поднять голову, ткнулся лбом в сафьяновый сапог и забормотал пересохшими губами:

–  За сына пришел челом бить, батюшка. Схватили его на святую Варвару, вот милости прошу.

–  Как звать?

–  Прошкой.

–  А дальше?

–  Э… Лопатой меня кличут.

Закатив глаза, бородач тяжело вздохнул:

–  Так то твое имя, что ль?

–  Вестимо, мое, батюшка, - Прошка снова ткнулся лбом в сапог.

–  Да почто мне твое, бестолочь! Сына как кличут?

–  Михайло, милостивец…

–  Афанасий, глянь-ка без оплошки, Михаил Прохоров, сын Лопатин. Да не мешкай, делов-то у нас нынче больно много.

Подьячий заметался, открывая то один фолиант, то другой, и наконец сообщил:

–  Вечор на дыбе отдал Богу душу.

Бородач наклонился к фолианту, провел пальцем по строчке на пергаменте.

–  А ну-кась… Все правильно, помер.

У Прошки зазвенело в ушах. Уж не ослышался ли? Он поднял голову и, дикими глазами глядя на подьячего, спросил, как дурной:

–  Чаво?

–  Чаво-чаво, преставился сынок твой, вот чаво. Ступай отсель, без тебя делов навалом.

Прохор не помнил, как оказался на улице, как сошел с высокого крыльца, не видел, как растерянно посмотрел ему вслед сторож. Ничего не замечая вокруг, Лопата шел, то и дело натыкаясь на торговцев, священников, баб с корзинами. Пару раз чуть не попал под копыта, вслед ему летели ругательства, но и их он не слышал.

"Что же это?
– билась в голове мысль.
– Да как же? Обещались ведь сынка-то спасти, я ради него на страшный грех пошел, а они…"

Кто "они", Прохор не знал. Но боль и горечь потери заполонили его душу.

"Эх, Мишка, Мишка, что же ты, дурак, наделал?! И помыслить-то жутко, на дыбу вздернули, все косточки переломали. А я-то, я-то хорош, не пособил сынку единственному!"

Слезы катились из глаз, оставляя заиндевевшие дорожки на искаженном болью лице. Зачем теперь жить?

"Что теперича делать мне, Господи всемилостивый? Я ж за ради Мишки две живые души загубил".

Получасом позже в домовой церкви Мстиславского Прохор уже исповедовался, рассказывая священнику о том, как отравил Трубецкого по подкупу князя Черкасского.

[8] Лодырничать.

Очередной день Земского Собора подошел к концу, и бояре, вспотевшие в своих меховых шубах, расселись на лавках в ожидании, пока все остальные покинут церковь Успения. Конечно, по уму-то весь этот гостиный, приказный, стрелецкий, посадский да уездный сброд должен их пропустить, но увы - народу собралось так много, что дородным боярам к выходу было не протолкнуться. Вот и сиди теперь, прей в мехах, ожидая, пока всякая шелупонь освободит дорогу.

Об этом с грустью размышлял Федор Иванович Шереметев, то и дело вытирая платком намокший лоб. Сколько же это будет продолжаться? Второй месяц почти каждый день собираются, а толку нет. Не могут никак выбрать царя, и все тут.

Поначалу дело шло гладко: почти сразу договорились "иноземных королей и Маринку с сыном не хотеть", а выбирать из русских родов. И вот тут началось - бояре хотели одного, дворяне другого, казаки - третьего, да и внутри сословий единства не было. И как ни старался Федор Иванович, и так, и эдак уговаривая за юного Михаила Романова, к единому мнению Собор пока не пришел.

Церковь потихоньку пустела, и бояре потянулись к выходу. Шереметев, задумавшись, по-прежнему сидел на лавке, когда его окликнул святитель Ефрем, митрополит Казанский.

–  Федор Иваныч!

–  Владыко?

Священник - серьезный, седобородый, в парадной шапке с вытканными ликами святых - сидел на золоченом стуле, полагавшемся ему по чести первого архиерея Русской Церкви. Вот уже год, как скончался Патриарх Ермоген, и с тех пор Ефрем пребывал Местоблюстителем.

Он оглядел опустевшую церковь и повелительным жестом подозвал к себе Шереметева. Тот молча подошел, опустился на колени. Получив благословение, встал и вопросительно посмотрел на митрополита.

–  Доколе ж мы венценосца выбирать будем, а, Федор Иваныч?
– Ефрем сурово взирал на боярина, словно именно он был виноват в том, что ну Руси до сих пор нет царя.

–  Откель же мне ведать-то, Владыко? Ежели глядеть, как ноне все идет, так, могет, и до лета аль доле.

–  Да уж и достойных не осталось, всяк себя опорочил, а иные померли. Мстиславский у седьмочисленных бояр головой был. Куракин, Воротынский - уж куда, кажется, лучше бы, так нет, опоганили имя свое подменой младенцев.

–  И то, - кивнул Шереметев.

Ему доставляло удовольствие слушать, как Местоблюститель перечисляет претендентов-неудачников. Подтянув ближайшую лавку, он сел, скинул верхнюю шубу и облегченно вздохнул.

–  Князь Пожарский грамоту за шведского королевича писал и тем себя запятнал, - продолжал Ефрем.
– Да и худороден он для державы-то. Трубецкой… Что с ним, помер уже?

–  Здравствует покамест…

–  Ну, дай Бог, дай Бог.

–  Но, сказывают, недолго ему осталось. Совсем плох.

–  Ох-ох-ох, грехи наши тяжкие, - вздохнул Местоблюститель.
– И ведь за раз двух потеряли из тех, кто венценосцем-то мог бы стать. Слыхал ты, сказывают, мол, чей-то челядинец покаялся, будто по велению князя Черкасского Трубецкого-то опоил? Вроде как они казачьих атаманов не поделили.

–  Слыхать-то слыхал, да брешут, поди, Владыко, - Шереметев знал: если возражать упрямому Ефрему, он лишь сильнее утвердится в своем мнении.

–  Нет, не брешут! А коли и брешут, все одно, князю теперича веры нет. В таком-то деле и маленького пятнышка с избытком. Коготок завяз - всей птичке пропасть.