Чтение онлайн

Он кивнул вниз, где теперь огни фонарей закраснелись.

– Шли мы с отцом по улице, а улица такая, как баба простоволосая: никаких тебе тротуаров и мостовых, домишки деревянные, травка, песочек, куры бродят. И вдруг собака нам навстречу, черная, вроде Арапки...

Я отлично помню, что вразвалку бежала, не спеша, морду книзу, а за ней человека три с кольями из проулка выхватились, кричат: "Бешеная! Бешеная!.."

– Я помню, как отец меня за руку и за себя и к забору прижал... Из-за него я, разумеется, не мог видеть, как она на него кинулась. Помню, что в руках у него ничего не было, значит, ему пришлось только ногами отбиваться... Она его за ногу и тяпнула!..

Конечно, добежали те трое с кольями. Убили ее. Однако... на одну минуту всего опоздали... Вот что значит одна минута в жизни!.. И теперь то же!.. "Станции"!.. "Станций" появилось много всяких, а "минуты", разве они убавились?..

– Как же потом? Лечили?

– Чем же лечить?.. Прижгли!.. Первое время я очень боялся отца... То есть я бы не боялся, да мальчишки кругом: "Сбесится, кричат, сбесится твой отец!.." - и на одной ножке около меня прыгают...

Мальчишки, это уж вернее всякой "станции", не верить им нельзя... Я даже отцу на них жаловался и плакал, но только издали: подходить близко к нему я все-таки боялся...

А он смеется себе в бороду (такая же, как у меня, борода была): "Зажило уж, говорит, как ничего и не было!.. Да и собачонка та, наверно, не бешеная".

Три недели прошло, месяц, два месяца... Уж осень подошла... Яблоки-антоновку начали продавать... Забыли мы уж про собаку, и даже мальчишки на улице забыли. Но я-яд, он, оказалось, не забыл!.. Яд - он действовал!..

И вот отец заболел...

Никогда я не видел его больным до того случая... Лежит отец на диване; на голове компрессы; мать мечется, лица на ней нет: глаза большущие, в кругах черных...

Но вот что помню я неизгладимо, как вчера было: как бежали мы от отца все четверо: мать, я, Коля, мой старший брат, и Паша, младший... Паша на руках у матери, Коля впереди и все глядит назад, я сбоку и тоже оборачиваюсь назад, а мать кричит нам: "Бегите!.. Дети, бегите!.."

И вот мы прыгаем через ботву огородную, через плетень царапаемся; падаем, вскакиваем, мчимся... От кого же, от кого это?..

То отец меня спасал от бешеной собаки, теперь мать меня от него спасала!.. А его уж толпа окружила - с веревками, с кольями. Это я видел... В него кирпичами бросали... И крики я слышал: "В голову цель!.. Оглушай!.."

А сзади всех будочник стоял и шашку вот так держит вверх... И вот ощущение подлое, - я его и сейчас помню: успеют или не успеют убить отца, пока мы убежим?.. Успеют или нет?
– вот о чем я тогда думал!..

– Вы на себя клевещете, Ефим Петрович!
– вставил я.
– Этого вы не могли думать. Да и невозможно запомнить, что вы думали в возрасте пяти лет...

– Думал!.. Нет - думал именно это!.. И бежал изо всех сил - не к отцу ведь, а от отца, и изо всех сил думал именно это!.. Потому что я ведь был уже испуган отцом...

Искалечь как угодно человека, но оставь ему рассудок, - он все-таки человек... Но отними то, чего и глазом не видно, то, что там, в черепе, - и кончено: и отца нет!.. Какой же это отец, который воет, плюет в тебя, зубами щелкает и вот-вот тебе в щеку вцепится?.. Это уж зверь дикий!.. Он нас, кажется, и не хотел обидеть, но, может быть, он не в силах был бы уж нас не обидеть... И искусал бы, и мы бы взбесились... И мы бы неизбежно стали кусаться, и нас бы неизбежно должны были убить!..

Повторяю: тогда ведь не было прививок... И вот мы бежали от дома задами, огородами; а до нас досягали со двора крики и вой, и даже выстрел я слышал: это моего отца убивали!..

– И убили?

– Конечно, убили... Когда мы вернулись домой, уж лежал в сарае на соломе не отец, а только труп его... и скоро его увезли...

– Бешенство ведь бывает и тихое, - сказал я, чтобы что-нибудь сказать.

– Бывает тихое, бывает буйное... У отца было буйное... И улица наша не тем была занята потом, что его убили, а тем, не укусил ли он еще кого. Но оказалось - в этом деле народ наш действовал очень дружно.

Какой-то Степка-шорник ловко попал ему камнем между глаз, и он упал, а потом били его все по голове, без лишнего, чтобы скорее убить... А выстрелил напоследок из охотничьего ружья Фома-утятник...

Когда уходил вниз в город Ефим Петрович, я следил за ним глазами, пока не растворился он в густых серых сумерках. Но неприятен мне стал теперь город внизу, повсюду уже проколотый желтыми огоньками.

Когда я вернулся, все еще плавал в моей комнате отголосок встревоженной речи этого здорового на вид крепкоплечего человека, и было почему-то долго это; и в комнате теперь, когда он уже ушел, стало почему-то гораздо теснее, чем когда сидел он за столом, пил чай, говорил о своем детском и выставлял иногда для защиты от меня налитую, тугую, толстопалую, квадратную ладонь.

Моя собачонка Мишка, маленькая дворняжка, похожая на медвежонка, спала обыкновенно на дворе около дома. Я поместил ее в закрытое место, чтобы не подобралась темной, хоть глаз коли, дождливой ночью какая-нибудь другая, таинственно обреченная и обрекающая. Мишка, конечно же, кинется защищать от нее дом - и погибнет, и не будет этого изумительного звереныша, рыженького, с черными висячими ушами, с глазами, как два орешка, которому стоит только сказать: "Гони!" - и вот он кидается стремглав в кусты и непременно найдет, кого гнать: дрозда, синицу, кошку чужую, - мало ли живого в кустах? И мелькает тут и там и лает очень заливисто.

Когда он сыт, он закапывает свои куски и кости в землю; когда голоден, отрывает запасы, и черненький нос его часто в глине от этого сложного ведения хозяйства.

И вдруг подберется к такому чудесному Мишке обреченная и укусит!.. Укусит - и... и как же тогда без него опустеет кругом!

III

Прошло не больше недели.

Собак еще не всех уничтожили (слышны бывали выстрелы), но когда в город, за хлебом и прочим съестным, а кстати и на почту, пришлось мне спуститься со своей несуразной горы, то первое, что я услышал от первого же встреченного мною, аптекаря Майбороды, было об Ефиме Петровиче:

– А знаете, гидротехник-то наш, кажется, умирает!..

– Да что вы?!
– изумился я страшно.
– Собака?..

– А?!. Какая собака?.. Нет! Выехал куда-то по своей службе... Кажется, оползни на шоссе чинить, отводить воду. Ехал на лошади, на линейке, а навстречу из-за поворота - автомобиль. Лошадь испугалась, линейку опрокинула - он и упади под откос, головой о камень... Сотрясение мозга!.. Говорят, оч-чень тяжелый случай... То есть даже так говорил мне доктор Мичри: ни-ка-кой надежды!