Чтение онлайн

«Бьюик» подъехал к великолепному четырехэтажному особняку из красного и белого кирпичей и остановился. Над входом возвышался продолговатый балкон, который с обеих сторон заканчивался ступенями, которые вели прямо к земле. Прямо над этим балконом возвышался еще один балкон, но он был короток и был пристроен только к одному окну. Заглушив мотор, Бискупский повернулся назад и взял с заднего сиденья небольшую розовую коробку, перевязанную атласной лентой такого же цвета. Дверь им открыла приветливая молодая горничная-француженка.

– Добрый вечер, – произнесла она1.

Бискупский и Граф кивнули ей и зашли внутрь.

Празднование было в разгаре. В дворике, который располагался со стороны заднего фасада, и куда горничная провела новых гостей, царило оживление, играла музыка, то тут, то там звучал всплеск смеха. Один молодой человек недурной наружности стоял у небольшого бассейна в мокром насквозь костюме, не зная, что делать дальше, смеяться, как это делали три девицы, которые, по-видимому, и столкнули его в этот бассейн, или рассердиться на них. Он предпочел рассмеяться.

Идя за горничной Граф, оглядывался по сторонам, замечая, что большинство приглашенных, если не все, были русскими, и многие из них лично ему знакомы. Это было отрадно, поскольку давало возможность скоротать празднество, на которое он изначально ехал без всякого желания, в приятном общении. Единственно Дмитрия, которого он пытался высмотреть среди гостей, не было. Сама виновница торжества подобно древнеегипетской царице возлежала на шезлонге под навесом и с него наблюдала за происходящим на территории дворика. На соседнем шезлонге сидел Андрей Владимирович и что-то зачитывал по бумажке, которую держал в руках.

– Мой милый финн, – воскликнула Кшесинская, когда Граф с Бискупским подошли к ней, – Раньше я вас никогда не уличала в непунктуальности, это на вас не похоже.

Оба посланника подойдя к Кшесинской, раскланялись, и, извинившись за опоздание, поочередно поцеловали ей руку. Бискупский протянул коробку, в которой оказалась изысканная шляпка и пара перчаток.

– Богиня, – добавил Бискупский и отошел в сторону.

Граф порылся в одном кармане пиджака, затем вспомнив, что переложил в другой, порылся в другом и вынул из него конверт, который протянул Кшесинской.

– Его высочество, пользуясь дружбой с одним судовладельцем, получил для вас эти билеты на любой пароход этой компании и в любом направлении, но использовать их нужно до конца года.

– Как мило, – сказала Кшесинская, вынув билеты из конверта и показывая их мужу.

– И я не финн, – добавил уже несколько смущенным тоном Граф, – У меня гражданство финское, а я остзеиц.

– Да я знаю, – рассеяно ответила Кшесинская, разглядывая билеты – Я же шучу.

Она протянула билеты мужу.

– Куда поедем?

– К Дагмар, – сказал он, помахивая письмом, которое до этого зачитывал ей, и пояснил гостям – Поздравление от Марии Федоровны, она таки не ужилась с сестрой в Лондоне и переехала в Данию.

– Когда близкие родственники не могут найти общий язык, всегда печально, – произнес Бискупский.

Кшесинская отдала мужу конверт с билетами и потянулась из-за всех сил.

– Что-то я залежалась, пойдемте к столу, вы еще не выпили за мое здоровье.

– С удовольствием, – сказал Бискупский.

Кшесинская встала, и в сопровождении трех мужчин пошла к столу, уставленному бутылками с алкоголем и закусками.

– Расскажите мне Гарольд Карлович, что происходит в Сен-Бриаке, – сказала Кшесинская, взяв Графа под руку – А то в последнее время оттуда было мало вестей.

– Как скажите, – ответил Граф – Но я хотел бы, чтобы меня услышали и другие члены семьи. Они здесь?

Кшесинская повертела головой по сторонам.

– Мари здесь, а Дмитрия еще не видела.

Бискупский, который шел рядом с Андреем Владимировичем, не откладывая дело в долгий ящик, принялся излагать тому их с Графом идею повлиять на Николая Николаевича. Андрей Владимирович внимательно слушал и иногда кивал головой.

***

Великая княгиня Мария, а для всех хорошо ее знавших просто Мари, женщина тридцати шести лет, была сегодня с самого утра в слегка возбужденном состоянии – перед тем как ехать в гости, она развелась со своим вторым мужем Сергеем Путятиным.

Не то, что бы она сожалела о расставании с Сергеем, нет, слишком безрадостны были годы их совместной жизни на чужбине, но, тем не менее, ощущение, что от ее тела оторвали кусок плоти, не оставляло ее.

Сергей так и не смог привыкнуть к эмигрантским будням, к тому, что прежняя, офицерская, светская, вольготная жизнь закончилась и отныне нужно самому зарабатывать себе на кусок хлеба, отдавая большую часть своего времени однообразной работе в банке, куда его устроила Мари.

– Нет, не для этого я родился на свет, – как-то сказал он ей.

И сойдясь с эмигрантами того же аристократического круга, к которому принадлежал и он, Сергей начал вести себя так, словно за окном по–прежнему был Петербург, который он так любил, а его отец по-прежнему был комендантом Царского Села: скачки, кутежи, возвращения домой под утро. Мари надеялась, что это рано или поздно пройдет, но все оказалось серьезнее. Сергей открыл для себя, что в Европе, а особенно в Америке полно девушек на выданье из богатых семей, а также одиноких богатых дам, которые хотели бы выйти замуж за аристократа, пусть он и без гроша в кармане. Женитьба Вонсяцкого, бывшего белого офицера на очень богатой, правда, не совсем здоровой душевно американке не давала Сергею покоя. Тот всего лишь офицер, а он князь. И если Мари не может дать ему жизнь, точнее вернуть ту, которая была у него прежде, то он найдет женщину, которая это сможет. И он ее нашел. Поэтому этим утром расторжение брака между ними в муниципальном учреждении Булони, открывало ему дорогу к новому браку, а для нее стало поводом подвести итог своей личной жизни и признать, что она не удалась. Два брака, два развода. Два сына (по одному от каждого мужа), но младший уже как семь лет в могиле, прожив всего год, а старший, которому семнадцать, живет от нее на расстоянии.

Приехав на виллу «Алам», Мари надеялась забыться в обществе гостей, но ей это не удалось. Никого с кем можно было бы отвести душу она не встретила, зато едва приехав, она сразу увидела среди гостей Люсьена Лелонга, модного кутюрье, который не упускал случая по-иронизировать над потугами эмигрантов в их занятии шитьем. Незадолго до этого в интервью одной газете Лелонг весьма сочувственно высказался о вышивках, которые изготовляла мастерская «Китмир», принадлежавшая Мари и ее это задело. На последние фамильные драгоценности, что удалось ей вывести из России, она открыла эту мастерскую, для чего ей пришлось освоить профессию швеи, и она отнюдь не собиралась бросать вызов лучшим мастерским Парижа, ей просто нужны были деньги, поэтому замечания Лелонга, были ей особенно неприятны.

Преподнеся в подарок Ксешинской картину собственной работы и из приличия обсудив с ней последние новости (кроме своего развода), Мари уединилась в уголке дворика в тени кипарисового дерева и один за другим осушила два бокала шампанского. Лелонг не замедлил появиться. Невысокий, живой, с аккуратно подстриженными усиками, он прохаживался под руку с молоденькой худой девушкой почти на голову выше его, явно очередной его моделью. Мари решила не обращать на него внимания и стала смотреть в другую сторону, на то, как три девицы переодевали в сухую одежду молодого человека, которого до этого искупали в бассейне, но Лелонг со своей спутницей сам направился к ней.