Чтение онлайн

Эмма не ответила, но немного погодя промолвила:

– Ты, кажется, говорила, что существует всего одна мисс Эдвардс?

– Да-да, Мэри Эдвардс – единственная дочь, и я хочу, чтобы ты приметила, с кем она будет танцевать, особенно из офицеров, и станет ли увиваться вокруг нее капитан Хантер. Вскоре я собираюсь писать Сэму, а ему, наверное, не терпится узнать…

– С чего бы ему беспокоиться? – перебила сестру Эмма.

– Да ведь несчастный и сам без памяти влюблен в мисс Эдвардс! Он умолял меня понаблюдать за ней и дать ему знать, какие у него есть шансы. По-моему, должна сказать, вообще никаких. Возможно, Мэри к нему и неравнодушна, но ее отец, а главное, матушка этого брака не одобрят. И даже обзаведись Сэм собственной аптекой, они вряд ли позволили бы дочери на него заглядываться; а поскольку он всего лишь помощник сельского доктора, боюсь, ему и вовсе не на что рассчитывать.

– Бедняжка! Ты думаешь, Сэм ее любит?

– О да, наш братец, несомненно, без ума от Мэри: вечно упоминает о ней в письмах, а когда приезжает погостить, пытается увидеться. Однако ныне Сэм уверяет, что больше не собирается встречаться с предметом своей страсти, пока не получит решительного поощрения, иначе он попытался бы вырваться сюда и повидаться с Мэри на этом балу. Он не попросит у хозяина отпуск даже на Рождество, если я не пришлю ему обнадеживающий отчет.

– Что ж, я обязательно понаблюдаю за мисс Эдвардс, – пообещала Эмма.

Далее сестры разговаривать уже не могли, ибо достигли городской окраины, и громкий стук колес экипажа по неровной брусчатке сделал все попытки хоть что-нибудь расслышать совершенно тщетными. Элизабет подхлестнула старую лошадь, та перешла на более-менее резвую рысь, и вскоре коляска Уотсонов уже пробиралась по грязной рыночной площади маленького провинциального городка между телегами с капустой и репой, возами с сеном, скотными и овечьими закутами, старухами с корзинами, молодыми женщинами в нарядных платьях, мужланами с разинутыми ртами и праздной детворой с шаловливыми ручками. Благополучно миновав все эти препятствия и, вопреки опасениям Эммы, избежав возможных несчастий, сестры Уотсон благополучно проехали по Хай-стрит и наконец добрались до дома мистера Эдвардса. Элизабет, разумеется, ожидала, что великолепие особняка, одного из лучших в городке, произведет на Эмму большое впечатление, однако здание ярко-красного кирпича отнюдь не поразило воображение младшей сестры, хотя она отметила, что оно на целый этаж выше соседних домов. Темно-зеленая дверь, блестящий латунный дверной молоток и белоснежные ступени Эмма также восприняла как нечто само собой разумеющееся: она не прониклась осознанием того, что эти приметы свидетельствуют о богатстве и вкусе владельцев, а когда на стук, как и предсказывала Элизабет, вышел ливрейный лакей, по-прежнему осталась безучастной, взглянула на слугу безо всякого выражения и не преисполнилась особым почтением к его господину.

Гостьи застали миссис и мисс Эдвардс в гостиной; отец семейства, разумеется, сидел у себя в кабинете и до обеда выходить явно не собирался. Мэри Эдвардс оказалась миловидной девицей, хотя папильотки, нацепленные в преддверии вечера, ее не слишком красили. Она вела себя довольно сдержанно, однако ей было далеко до своей матушки, чья церемонная чопорность заставила Эмму вообразить себя едва ли не самозванкой: девушке было так неуютно и страшно, что она уже мечтала вместе с Элизабет вернуться домой. Когда, немного посидев, старшая мисс Уотсон встала и откланялась, оставив оробевшую сестру наедине с хозяйками, миссис Эдвардс, сделав над собой усилие, милостиво осведомилась, нравится ли Эмме в здешнем краю, много ли она гуляет пешком и как ее здоровье. На вопросы гостья отвечала настолько внятно и доходчиво, насколько следует ожидать от юной особы, чьи мысли сосредоточены на другом предмете. Разум ее блуждал в лабиринте недоумения, силясь понять, зачем миссис Эдвардс наказывает себя, приглашая в гости незнакомку, к которой как будто совсем не расположена.

После вымученной беседы, занявшей полчаса, дамы поднялись наверх, чтобы переодеться, и поскольку теперь девушки остались вдвоем, более не стесняемые холодными взглядами миссис Эдвардс, то вскоре почувствовали себя свободнее и сблизились. Заботы о туалетах, помощь, которую обе оказывали друг другу, и возникший благодаря этому взаимный интерес быстро развеяли напускную холодность Мэри Эдвардс, которая даже рискнула заметить, что усматривает в Эмме сходство с братом. Было нетрудно догадаться, которого из братьев мисс Эдвардс имеет в виду, и Эмма не стала принуждать ее к уточнениям; но так как Мэри, произнеся эти слова, тотчас отвернулась и склонилась над ящиком комода в поисках какой-то вещицы, так ею и не найденной, не представлялось возможным определить, насколько сильно она покраснела. Однако, подумалось Эмме, в это мгновение ее новая знакомая выглядела в своем бальном платье такой прелестной и женственной, что страстная влюбленность Сэма отнюдь не вызывала удивления.

Мистер Эдвардс присоединился к ним за обедом и, наливая себе суп, повторил замечание дочери о чрезвычайном сходстве мисс Эммы Уотсон с братом. Миссис Эдвардс сухо возразила, что не усматривает общих черт.

– Мы очень хорошо знакомы с вашим братом, мистером Сэмом, – добавил мистер Эдвардс. – Он часто у нас обедает, когда гостит дома.

Эмма не нашлась с ответом, а миссис Эдвардс, обратившись к той же теме, с присущей ей холодностью заметила:

– Минуло много месяцев с тех пор, как мы с дочерью видели мистера Сэма Уотсона… Впрочем, в прошлом году он, кажется, обедал с вами, мистер Эдвардс, пока мы были в Бате.

На протяжении этого обмена репликами щеки Мэри заметно порозовели, но она продолжала молча есть суп.

– Надеюсь, в последний раз, когда вы имели от него известия, у него все было благополучно, – гнул свое мистер Эдвардс. Похоже, по обычаю всех мужей, он был настроен продолжать разговор, которому жена явно хотела положить конец.

– Кажется, после моего приезда в Уинстон старшая сестрица не получала от него писем, – призналась Эмма.

– У молодых людей, занятых делом, остается не столь уж много времени на пустопорожнюю переписку, – заметила почтенная дама таким тоном, будто полагала, что мисс Уотсон и не должна получать никаких писем. Эмме пришлось согласиться, что причина молчания брата, по-видимому, кроется именно в этом.

Глава семейства более не стал раздражать жену, развивая неудобную тему, и остаток ужина прошел спокойно и без осложнений.

Миссис Эдвардс, как обычно, решила прибыть в бальную залу пораньше, желая занять удобное место у камина, а посему ее супруга пробудили от послеобеденной дремы, чтобы он мог сопровождать дам, что он неохотно и сделал, прежде того поправив галстук и парик перед зеркалом, укрепленным над камином в гостиной.

Карета благополучно доставила спутников в гостиницу «Красный лев», и когда они в темноте – по раннему времени светильник в холле еще не зажгли – поднимались по лестнице в ассамблейную залу, дверь одной из комнат внезапно распахнулась и на пороге возник молодой человек в домашнем наряде.

– А, миссис Эдвардс! – воскликнул он. – Как водится, раньше всех. Стремитесь везде быть первой. Когда вы являетесь, я понимаю, что мне пора обедать. Однако, думаю, прежде я должен переодеться – как по-вашему?

Миссис Эдвардс отвечала, что не имеет права отвлекать его от столь важного занятия, как обед, и, отвесив церемонный поклон, прошествовала мимо, с тревогой оглядываясь на своих юных подопечных.

– Вы его знаете? – прошептала Мэри.

– Нет, – так же тихо ответила Эмма.

– Это Том Мазгроув, – объяснила мисс Эдвардс уже чуть громче, ибо девушки успели отдалиться от апартаментов джентльмена.

– Мистер Мазгроув, – многозначительно поправила ее мать.

Мэри покраснела и прикусила язык.

Глава II

Бальная зала выглядела очень холодной и унылой; свечи зажгли совсем недавно, огонь в каминах производил куда больше дыма, чем тепла. У одного из очагов расположились несколько офицеров; миссис Эдвардс направила стопы к другому и устроилась с той стороны, где было жарче всего; соседние стулья заняли две ее спутницы, поскольку мистер Эдвардс оставил дам у дверей залы, отправившись разыскивать приятелей за столами для виста. Происходящее было столь ново для Эммы, что чересчур раннее прибытие на бал не вызывало у нее того раздражения, которое испытала бы более опытная юная особа. Счастливую дебютантку занимала каждая мелочь, она развлекалась даже тем, что подсчитывала огоньки свечей и прислушивалась к скрипкам, которые настраивались в оркестре. Не прошло и нескольких минут, как к девушкам подошел молодой офицер, в котором Эмма немедленно распознала капитана Хантера. Увидев, с каким удовольствием притихшая Мэри внимает его любезностям, Эмма легко предсказала крах всех надежд своего брата.

Впрочем, миссис Эдвардс отнюдь нельзя было обвинить в том, что к бравому военному она относится с большей благосклонностью, чем к помощнику доктора: будь перед нею Сэм, едва ли он удостоился бы более холодного приветствия, чем натянутый, нелюбезный кивок в сторону капитана, свидетельницей которого стала Эмма. Однако молодой офицер, нисколько не смутившись, продолжил негромкую, но оживленную беседу с Мэри, из которой спутницы мисс Эдвардс сумели разобрать лишь приглашение на первые два танца, ибо продолжалась эпоха контрдансов[1] и кадрили, вальсы и польки еще не успели изменить облик бальных зал. Нет никаких сомнений в том, что между фасонами одежды и танцами, преобладающими в том или ином поколении, существует определенная связь. Жесткие плоеные воротники, уродливая удлиненная талия и жесткие корсажи эпохи королевы Елизаветы вполне соответствовали величественной паване; фривольные открытые наряды, которые носили придворные красавицы при Карле Втором, хорошо сочетались с изящными, пусть и малопристойными танцами тех времен. Менуэт гармонировал с оттопыренными полами кафтанов, узорчатой парчой и высокими прическами, характерными для эпохи первых Георгов, а пудра и фижмы исчезли под влиянием веселых контрдансов и котильонов. Пожалуй, ныне наряды и танцы – грациозные и завораживающие – напоминают моды при последних Стюартах: пышные, струящиеся одеяния и живые, стремительные едва ли не до безудержности фигуры, грозящие неожиданным faux-pas [2] или даже опасным падением. Однако я отклонилась от темы, и все эти рассуждения никак не могли прийти в голову моей героине, ибо шестьдесят лет назад самое живое воображение не могло представить английский бал таким, каким мы видим его сегодня.