Мне доставшееся: Семейные хроники Надежды Лухмановой
Шрифт:
Оставили свои воспоминания, дневники о детстве в Сочи и эвакуации уже цитируемые выше Фёдор Колмогоров, Ляля Массен и Саша Баранов. К 55 годам потянулись к литературным пробам душа и рука Александра Григорьевича, члена ЛитО «Клязьма»:
Поэт вам кажется нежней? И вы на грани искушенья? Гоните прочь свои сомненья, Мол, жить пора уж без страстей. Они по венам гонят кровь, Переполняют нас волненьем И оглушают наслажденьем, Особенно, когда всё вновь. И разве можно страсть понять, Пытаться в чувствах разобраться, Когда нет сил сопротивляться И голосу рассудка внять? Влюблённой быть желаю вам И пусть ведёт вас Провиденье, Когда есть выбор-предложенье: С кем ехать в Ниццу вам, мадам!Мальчик любил свой маленький, постепенно растущий после войны приморский посёлок, напоминающий осьминога, выползающего из глубин моря на его прибрежную равнинную часть и простирающего свои щупальца вереницей маленьких деревянных домиков по лощинам примыкающих к морю зелёных склонов гор.
В 1838 году здесь, на исконных шапсугских землях с сохранившимися до наших дней многочисленными древнейшими погребальными сооружениями — дольменами, на месте будущего посёлка в устье реки Псезуапсе, находились только малярийные болота. Но командующему Черноморской линией и одному из покорителей Кавказа адмиралу М. П. Лазареву место приглянулось. Военный десант — один из многих на побережье от Кубани до Грузии — был высажен. Построенное небольшое укрепление получило имя флотоводца.
Форт остался известен тем, что здесь служил и окончил свои дни в августе 1839 года поэт-декабрист, друг Михаила Лермонтова, князь Александр Одоевский — автор строфы «Из искры возгорится пламя!», взятой на вооружение революционными марксистами в качестве эпиграфа к своей первой нелегальной газете «Искра», которая вышла в Лейпциге 11 декабря 1900 года.
Крепостцу постигла печальная участь. Наряду с другими она была разрушена воинственными горцами, отстроена заново и вновь уничтожена уже самими русскими в 1854 году с началом Крымской войны. Могила поэта затерялась. Сейчас о бывшем укреплении напоминают лишь фрагмент сохранившейся каменной кладки крепостной стены, старинная корабельная пушка да памятник с бюстом князя-декабриста на месте предполагаемого солдатского кладбища под сенью столетнего раскидистого грецкого ореха, ежегодно осыпающего бывший форт картечью крупных плодов…
Сам посёлок был основан гораздо позже, в 1869 году, понтийскими греками-переселенцами. Дело в том, что по окончании 60-летней Кавказской войны и пленения в Чечне турецкого генералиссимуса имама Шамиля подавляющая часть уцелевшего и изгнанного с Родины горского населения переселилась в Турцию. Меньшую часть насильно выселили за реку Кубань. Завоёванные с такими жертвами, но опустевшие территории следовало кем-то заселять. По приглашению царского правительства сюда и потянулись переселенцы православного вероисповедания из султанской Турции — Ташакчиди, Мавроматис, Иваниди, Карапапас, Лазариди, Мустакиди, Андриади, Димитриади и др.
Саша ещё застал и даже жил с матерью в одном из этих необычных и прочных, сложенных из тщательно подогнанных речных каменных валунов 1–2-этажных домах первых греческих жителей. Дворы своих домов и подходы к ним они вымащивали окатанными морем камешками, плотно установленными на ребро. К 2011 году, к сожалению, сохранилось лишь единственное такое здание — в настоящее время Районный этнографический музей (улица Победы, 97).
В 1950-х годах в посёлке, утопающем в зарослях буйной южной растительности, было чем поживиться полуголодным растущим подросткам. Ежевика! За ней не надо было куда-то ходить или ездить. Она была всюду. Гроздья этой ягоды висели на непролазных кустах, охватывающих с обеих сторон высокую насыпь железнодорожного полотна, пересекающего посёлок. Только ленивец не ходил сюда лакомиться крупными чёрными сладкими плодами, созревавшими в августе месяце. Наиболее предприимчивые мальчишки делали из жердей лёгкие переносные лесенки, бросали их на кусты и, лазая по ним, снимали самые крупные ягоды. До сих пор Александр Григорьевич помнит вкус пирогов с ежевикой, которые иногда пекла мать из принесённых им даров.
А дикая черешня, которой уже нет и в помине! В заброшенных, оставшихся от первых поселенцев садах её было достаточно. Вооружившись банками на верёвочках, мальчишки, как обезьяны, облепляли высокие деревья и несли по домам литры и килограммы чёрной мелкой, но такой сладкой ягоды. Варенье из этого лакомства водилось в каждой семье. А нежная белая, чёрная и розовая шелковица, которую можно было есть только на дереве. Созревая, падая и разбиваясь в кашу, она привлекала тысячи пчёл своей сахаристостью. Сколько укусов и слёз претерпели подростки, бегая босиком по дворам, усыпанным ею, и невольно наступая на роящихся сборщиков нектара.
В ноябре приходила очередь дикой хурмы. Хрупкость её веток, мгновенно и с треском ломающихся под весом даже лёгких мальчишеских тел, была просто необычайной. Много раз с риском сломать себе шею приходилось лететь с дерева, если желание дотянуться до наиболее густых плодовых веток перевешивало здравый смысл. Зато их можно было долго хранить дома, отчего подвяленные ягоды становились слаще и менее вяжущими. Специально ходили в лес и за диким виноградом, оплетающим высокие деревья. Урожай снимали вёдрами и тоже варили варенье, пастилу или давили из ягод вино. Алыча! Найдя в лесу это плодовое дерево, надо было лишь подбирать с земли жёлтые спелые плоды в корзины или вёдра. Собирали также кизил, кислицу, дикие груши, фундук, грецкий орех и каштаны. За последним ходили в горы в конце октября — начале ноября.
Договорившись со знакомыми взрослыми, чтобы взяли с собой, вставали в 4 утра и с собранным с вечера мешочком за плечами (рюкзаков тогда и в помине ни у кого не было) быстро шли в темноте за 8–10 километров в горы (на Черноморку, в Мамедову щель или в Алексеевку). Добравшись до места к рассвету, отыскивали по склонам и лощинкам дерево с крупными осыпающимися плодами и, привязав на талию лёгкую полотняную сумочку, начинали сбор. По мере её наполнения содержимое пересыпалось в мешок за плечами. Особенно везло после прошедших накануне коротких ночных дождей с ветром. Сборщики постепенно разбредались по лесу, изредка окликая друг друга. Устав, сходились поесть, хвалились собранным урожаем и расходились вновь. Хождение вблизи не приветствовалось.
Став постарше, Саша и сам почувствовал, что аура леса, этих громадных, в несколько обхватов каштановых деревьев располагала к созерцанию красоты природы, гор, покою, размышлению и к… одиночеству. Отсюда не хотелось уходить. Лес компенсировал физическую и психическую усталость и полуголодное существование, наполнял какой-то языческой радостью, помогал очищению души. Отдыхая у дольменов, Саша ощутил, почему именно в этих местах — в тени вековых кряжей — и строились (или высекались в огромных каменных валунах) «дома карликов» — гробницы вождей древних адыгов.
Соприкасаясь с вечностью, молчи, Но слушай, слушай, каждой клеткой — слушай!Домой каштана и орехов несли сколько могли, рассчитывая только на свои физические силы. Из первого похода 8-летний Саша принёс, помнится, килограммов семь. Каштан ели свежий, в вяленом, жареном и варёном видах. Его сушили, перемалывали и добавляли в обычную муку при выпечке. При желании сдавали государству. За него платили по 30 копеек за килограмм, открывая в горах специальные приёмные пункты для населения. В сезон на заработки наезжали даже сборщики с Кубани, которых здесь называли каштанниками. Значительное место в досуге подростков посёлка того времени занимали вечерние игры в казаков-разбойников и воскресные выходы на рыбалку на реку или море…