Чтение онлайн

Надежда Александровна оказалась в Сибири всего на год позже писателя-публициста В. Короленко, но гораздо раньше других её современников — Г. Успенского, А. Чехова, Н. Телешова. Она ещё застала величественную панораму, открывающуюся с высокого берега Туры на два десятка ветряных (корьерезных) мельниц, неспешно толкущих ивовую кору на лугу при выезде из Заречья. Всё читанное ею и ещё недавно такое далёкое и загадочно-таинственное теперь предстало перед ней наяву во всей достоверности, превзошедшей её ожидания. Как отметила в своём дневнике будущая писательница, «Тёмень Господь послал мне в качестве запоздалой епитимьи, когда-то наложенной на меня Священным Синодом за грехи молодости».

Всё больше и больше убеждалась Надежда Александровна в правильности мнения побывавших здесь до неё путешественников: «…Вся жизнь заметно растущего города носила бросавшийся в глаза староверческий (глухой, домашний) отпечаток.

Усиливал это ощущение даже унылый тёмно-коричневый цвет домов.

Сплошные высокие заборы, утыканные сверху остриями гвоздей, засовы, замки да громадные цепные псы надёжно оберегали владельца от вторжения непрошеного гостя…»

…Заколоченный с обеих сторон и висящий надо рвом Городищенский мост самой безобразной системы. Его план, вероятно, составляла лиса; до того он невыразимо крив, описывает такую дугу, что въезжающая на него лошадь гарцует боком до самого подъёма… [175]

Немногочисленные каменные строения смотрелись скорее маленькими крепостями в плотно застроенной деревянной Тюмени. В городе, насчитывавшем около 21 700 жителей, доминировало зловонное, постоянно травящее Туру обильными стоками кожевенное производство. По этой причине на реке не было ни одной общественной купальни. От 6 пристаней с грузооборотом в 12 млн пудов в рейсы по рекам Западной Сибири уходило около 50 судов 18-ти частных пароходных кампаний.

В пяти приходских, уездном, Александровском реальном училищах и женской прогимназии обучалось около 575 подростков, из которых учёбу завершали не более 118! В городе с капиталом Общественного банка в 4 млн рублей с Купеческим и Приказчичьим клубами не было ни одной публичной библиотеки, не издавалось ни одной газеты.

Ежегодно город как узловой пункт на путях в глубинные районы Сибири и Дальнею Востока наводняли полчища ссыльнокаторжных, переселенцев и членов их семей. Большая их часть со вскрытием рек (с конца апреля и до их становления в середине октября) перевозилась пароходами и баржами до Томска и Юрги, но судов катастрофически не хватало. Из-за скученности тысяч людей в летних бараках, антисанитарии, скудности питания, простуд и болезней возникали эпидемии. По улицам бродили голодные, обнищавшие взрослые и дети, просящие подаяний.

Многие, отчаявшись ждать, сбивались в обозы по 50 и более подвод зараз и шли с семьями почтовым трактом сотни вёрст на Омск — Томск — Красноярск. Одновременно в обоих направлениях через город двигались купеческие караваны с сырьём и товарами на известные зимние и летние ярмарки в Ирбит и Нижний, Ишим и Курган. Летом в Тюмени собираюсь до 1000 ямщиков с 5000 лошадьми. На распродажу доставлялось до 50 000 телег!

К сказанному следует добавить невообразимое по грязи состояние улиц и деревянных латанных-перелатанных тротуаров-капканов, особенно в ранне-весеннее время и в период осенних дождей. Зловонные сточные канавы «Невского проспекта» Тюмени — улицы Царской — даже в летнее время оставляли гнетущее впечатление. Вывоз нечистот в городе осуществлялся не ранним утром или поздним вечером, а средь бела дня. Да ещё в дырявых и разваливающихся бочках без крышек, расплёскивающих содержимое по проезжей части. А безнаказанное летнее сжигание накопившегося за зиму уличного «назьма», окутывающее город, помимо удушающей пыли, густыми облаками миазмов? Не добавляло чести городу и страшно неряшливое состояние местных погостов со следами обворованных памятников.

Наружное освещение улиц и мощение проездов к 1882 году коснулось лишь Соборной площади и спуска к пароходной набережной на Туре, поэтому с ночи город погружался во тьму. Воровство, грабежи, избиения, убийства, покусы горожан бродячими собаками случались не только почти каждую ночь, но и днём. И при этом Тюмень не имела полицмейстера!?

К примеру, в ночь на 9 декабря из кладовой свёкра Надежды Александровны посредством выламывания каменной стены было выкрадено… 50 пудов сахару! А уже 11 декабря из конюшни исчезла лошадь инспектора Тюменского реального училища, квартировавшего в доме Колмогорова [176] .

Оживляли картины ночного беспредела только курьёзные сообщения в тобольской газете типа: «Шуба, украденная у товарища прокурора по городу Тюмени, на днях найдена в кирпичных сараях; похититель неизвестен».

Но было у горожан и нечто любимое всеми: раскинувшийся на 100 десятинах прекрасный загородный Александровский сад, заложенный ещё в 1839 году с участием «степенного» 3-й гильдии купца И. В. Иконникова, единственный, пожалуй, во всей Западной Сибири; простонародный праздник «Ключ», проходивший на площади в половину квадратной версты за двумя логами Большого Городища. На месте давно исчезнувшего целебного ключа в первое воскресенье Петрова Поста (10-е воскресенье после Пасхи) разворачивалось широкое гульбище с балаганами, угощением и… повальным пьянством!

Надежда Александровна пыталась как-то приспособиться, вписаться в новый и необычный для неё домостроевский уклад жизни сибирского купечества — всех этих Колокольниковых, Решетниковых, Шешуковых, Подаруевых, Текутьевых, многочисленной родни мужа с их церемониями, церковными праздниками, суровыми постами, визитами, домашними вечеринками.

Молодой супруг, увлёкшись делом, неделями пропадал на строящейся дороге Екатеринбург — Тюмень. Странный, не по сибирским обычаям, брак Сашки-инженера на барыне «с прошлым» молчаливо осуждался семейством Колмогоровых, хотя и без видимых выпадов. Но неприятие «висело в воздухе» и угадывалось в нравоучительных поговорках старого Филимона: «Дом вести, не крылом мести», «Как заживёшь, так и заслывёшь…»

Заботы немолодой жены в основном касались дома, воспитания малолетнего сына, дочери-подростка, определённой только в январе 1884 года во 2-й класс женской прогимназии, и писем к сыновьям. Дмитрий — будущий известный капитан дальнего плавания — учился в Керченских мореходных классах. Борис — впоследствии «его превосходительство» и протеже Его Императорского Высочества великого князя Константина Константиновича — постигал азы военных наук в 3-ем Московском кадетском корпусе.

Из писем этого периода, адресованных Борису сестрой:

…Сибирь не то, что ты думаешь. Морозы в 40° бывают только 2–3 раза в зиму. При этом крестьяне спокойно торгуют на рынке. Есть здесь земляника, малина, вишни и даже китайские яблочки, растущие в собственном саду…

…Скажу об окружающих людях. Сана мне отчим, но все считают, что я его дочь и поэтому у меня много родни. Больше всех я люблю бабушку Парасковию Фёдоровну, потом жену брата Саны — Марию Евменовну и её сестру Анну Евменовну. Если бы ты сё знал, то тоже непременно бы полюбил (добрая, красивая — одни глаза чего стоят). Кроме них, у меня ещё пропасть бабушек и тётушек.

Учусь не худо. В третий и четвёртый классы переведена с наградами 3-ей степени. Сейчас иду четвёртой ученицей: Закон Божий, арифметика, география, история, естественная история — 4; русский, геометрия и рукоделие — 5. Когда кончу курс, буду поступать в Московский институт. С одним не могу свыкнуться: это быть благонравной девушкой по понятиям здешних учителей. Представь себе, для этого я должна целый день учиться или вязать чулок. Хожу в платьях до того длинных, что просто запутываюсь в них. Ног не видно. И надо соблюдать все посты. Оленька живёт у нас в качестве Гришиной гувернантки. Борюша, я тебя люблю больше, чем Митю. Отчего не писал о папе? Ведь я его никогда не забуду. Целуй его за меня много, много раз. Маня [177] .