Чтение онлайн

Она пошла быстрее, еще быстрее, а потом побежала. Она не знала, куда бежит и зачем. И бежала до тех пор, пока не устала. Ей хотелось кричать, вырваться из этого ада. И захотелось вернуться обратно.

Она обернулась назад и поняла, что набережная детства — смыта, мосты прожитого разрушены. Было поздно, надо было идти вперед. «Надо идти побыстрей…»— сказала она себе. Впереди на горизонте сквозь тучи упрямо пробивалось солнце.

Надо же…

Она проснулась рано, гораздо раньше других, раньше чем взошло солнце. И отчего-то сама себе улыбнулась.

Прошла на кухню. Поставила чайник на газовую плиту, села за стол. Вновь улыбнулась и вдруг сказала вслух:

— Надо же, дурак, чего ему захотелось. — Уронила голову на свои руки. — Надо же, чего ему захотелось, — повторила она и прослезилась, слезы покатились по ее щекам.

На газовой плите шипел, посвистывал чайник. Она продолжала сидеть за столом, опустив голову на руки.

О чем думала она, никто не знал. Бессильны были разгадать это даже лучи утреннего восходящего солнца…

Под крылатой чинарой

Шел проливной весенний дождь, образуя маленькие ручейки, которые, вливаясь друг в друга, широким половодьем разливались по улицам.

Человек спрятался от дождя под чинарой, прислонившись спиной к зеленому стволу дерева. Подняв голову, он увидел громадную, по-весеннему зеленую крону. Она, как гигантское живое существо, поднимала и опускала крылья.

«Боже мой! Прожив почти сорок лет, я впервые вижу такую мощь. Для чего дереву такие крылья? А если бы человеку дать крылья?»

Весенний дождь прошел, засияло солнце, и на улицах стали быстро исчезать лужи. Человек стоял, прислонившись к дереву.

«Если бы у меня были крылья! — думал он. — Почему у меня не сложилась жизнь? Дважды меня судили. Двенадцать лет пустой, никчемной жизни».

По улице медленно прошла похоронная процессия. Человек под чинарой подумал: «Наверное, хороший человек, если его в последний путь провожает столько люден… А какой я человек? Что я сделал в жизни хорошего? Что?»

Кроны деревьев от легкого дуновения ветра оживали и сбрасывали с себя оставшиеся от дождя капли. Было трудно понять, отчего у человека под чинарой стали мокрыми глаза и щеки — то ли от дождя, то ли от слез.

К вечеру кругом все заново ожило и ничего от дождя не осталось. А человек все стоял под деревом. Он стоял всю ночь, пока не взошло солнце. Тогда он поднял голову и крикнул:

— Чинара! Я еще успею, у меня есть время, быть может, его очень мало, но я успею сделать все, чтобы, как и ты, высоко в небо поднять свои крылья. Чинара! Мне очень хочется жить, любить и быть нужным и любимым, и меня поймут, простят…

Прошлое у меня — как вчерашний дождь. А сегодня сияет небо, не потому, что солнце сияет, а потому, что сияю я! Чинара! Прощай! Мне нужно дойти, добежать, успеть все, что сделал, исправить, что не сделал — сделать.

У меня будут крылья, как у тебя, Чинара!

Два кувшина

В безводной пустыне от каравана отстал человек. В течение пяти дней он пробивался через песчаные барханы, чтобы выйти к какому-то селению. К счастью — вышел.

Небольшое селение состояло из нескольких домов, окруженных низким дувалом и большими резными воротами из какого-то красивого, твердых пород дерева. Путник знал, что стоит только открыть ворота и можно попасть в рай, где обилие воды, где можно вдохнуть аромат трав. И что хозяин дома будет рад гостю, так как живущий в пустыне человек знает, как плохо человеку в песках одному.

Подойдя к селению, путник увидел, что у одних ворот стоят два кувшина.

Один, большой, в рост человека, сделан из красной глины, с вытянутой горловиной, сделанной как бы специально, чтобы из него можно было удобно напиться. Кувшин до краев был наполнен водой, и казалось, что какой-то волшебник налил сюда лучезарную, искрящуюся на солнце жидкость, которая в этих жарких краях является неослабевающей, притягательной силой.

Рядом с большим стоял невзрачный, с искривленной горловиной кувшин.

Путник, остановившись возле этих двух кувшинов, долго не раздумывая, взял маленький кувшин, поднял над собой и утолил жажду. Поставив кувшин на место и что-то тихо пробормотав, он сделал жест благодарности, низко поклонился и пошел дальше.

Вдруг из ворот вышел хозяин дома и окликнул путника.

— Эй, сынок, погоди!

— Да, я к вашим услугам, — улыбаясь, вернулся к нему путник.

— Я с тобой не согласен, — с волнением заговорил с ним хозяин. — Как это можно, когда стоит большой кувшин, и из него переливается вода, ты пьешь из этого маленького, невзрачного, кривого кувшина, да еще благодаришь низким поклоном.

— Отец, — улыбаясь, ответил путник хозяину, — я всю жизнь хочу быть похожим на этот маленький невзрачный сосуд, потому что именно он соприкасался с живительным родником. Попробуй зачерпни из родника большим кувшином. Ничего не выйдет. А маленький — работяга, только он, и никто другой, наполняет этот большой кувшин и оберегает от истощения источник жизни — родник. И пока есть этот родник и при нем маленький невзрачный кувшин — будут Проходить здесь большие караваны, будет бурлить вокруг них жизнь. А большой красивый кувшин будет всегда стоять в стороне, дожидаясь, пока маленький наполнит живительной влагой его горделивую форму…

Встреча в трамвае

Она успела заскочить в последний трамвай, который уходил в ночь. Она плакала и ругала сама себя: «Дура я, дура! Поверила, поделилась. Кто меня просил? Как мне жить дальше, как?»

В трамвае сидел один-единственный человек, высокого роста, в беретке. Он поднялся, подошел к ней, сел рядом, вынул из кармана блокнот, развернул его и стал что-то рисовать…

Сначала рисовал на лицевой, затем на оборотной стороне бумаги. Потом хриплым голосом обратился к девушке:

— Гляди, глупая! Здесь ты выглядишь так сейчас, а вот так, — перевернув лист бумаги, продолжил он, — будешь выглядеть, когда успокоишься. Смотри, какая ты красивая. Жизнь прекрасна. Завтра утром ты все забудешь, и если с тобой что-то случилось, кто-то тебя предал, обидел, солгал, то такое в жизни бывает. Благодаря этому люди становятся мудрее. Держи и будь здорова.

Она не успела ничего сказать. Трамвай остановился, и он вышел.

Прошли годы. У нее прекрасно сложилась жизнь. Выросли дети, внуки пошли в школу. Но иногда из своего секретного шкафчика, как реликвию, вынимает она пожелтевший лист и вздыхает с чувством сожаления, что не успела тогда в трамвае крикнуть художнику: