Чтение онлайн

Когда в шоу «Маленькая Британия» появится скетч с Мэттом Лукасом в роли одной из девственниц? Ислам только тогда действительно адаптируется к нашему образу жизни, когда зрители в Брэдфорде будут валяться со смеху на представлении «Жизнь Мухаммеда» комиков «Монти Пайтон» и когда случайно статья об исламе заденет чьи-то чувства, газета получит не угрозы смертью, а раздраженные, но в основном доброжелательные письма от христиан.

Нам предстоит долгий путь, но в первую очередь надо прекратить рассматривать эту тему как устрашающую и не подлежащую высмеиванию. Некоторые вещи могут быть священными, но они не будут менее священными, если станут предметом добродушных шуток. И если это легкомыслие, то легкомыслие с очень глубоким серьезным смыслом.

Совсем недавно меня привезли для выступления в один университет, и мои кураторы предупредили меня: назревает что-то нехорошее. «У парадной двери собираются устроить беспорядки», – сказали они. И они не могут гарантировать мою безопасность. Некоторые ученые не согласны с моими взглядами на финансирование высшего образования и вооружились яйцами.

«Противные типы, – сказал один их моих опекунов. – Мы имеем в виду всех этих бузотеров в Сиэтле. Лучше зайти с черного входа». Так что мы быстренько прошли через кухню, пожарный выход в зал, где под почти непрерывный обезьяний визг и улюлюканье я попытался произнести речь. Это оказалось невозможно. И после того, как кто-то любезно вылил на меня пинту пива и тем самым освежил меня, я сделал то, что делают все политики в таких случаях.

Я направился прямиком к оппозиционерам, которые раскачивались и скандировали: «Борис, убирайся!» – с самой лучезарной улыбкой из репертуара Сесила Паркинсона. «Привет!» – сказал я и протянул руку ближайшему левому агитатору. К моему удивлению, он ее тепло пожал. Я повнимательнее присмотрелся к моим идейным противникам и под лозунгами и агитпропом увидел всего лишь группу очаровательных ребят, в основном выходцев из среднего класса, у которых были достаточно разумные соображения относительно долга.

Они не были наглыми. Они не заплетали волосы в тусклые жгуты и не протыкали лекарственными флаконами нижнюю губу. Они не взывали к Грамши и не выкрикивали неоанархистские и синдикалистские лозунги. Это были милые, приличные, трудолюбивые буржуа, и через 25 лет, уверен, они станут королевскими адвокатами, главами новостных отделов на Би-би-си, а кто-то и следующим главой тори. «Что, – подумал я про себя, – случилось со старыми левыми? Где троцкисты? Где металлисты?»

В мои дни все было по-другому, вспоминал я. Именно это и поняли, что, вероятно, неудивительно, все бывшие криптокоммунисты, которые теперь возглавляют Би-би-си. Прошлым вечером Би-би-си-4 начала показ нового сериала под названием «Левые». Это элегия, плач по исчезающему виду. Их тезис – щеголяющие в беретах старые левые исчезают с этих островов. Их вытеснили с нажитых мест в профсоюзах и политехнических институтах, и они нашли себе прибежища в самых неожиданных местах: в случайных профессорских, в парламенте, на форумах некоторых либеральных газет. Они, как те бедные рыбаки на Андаманских островах, пришибленные XXI веком, цепляются за свой старый язык и обычаи, но история их по большому счету перехитрила и уничижила.

Достаточно вспомнить 1970-е или 1980-е годы, когда на политической сцене превалировали левые, чтобы понять, насколько внезапным было их вымирание. И дело не в Скаргилле: при каждом включении телевизора на экране всегда кто-нибудь произносил фразу «стремления моих членов». Люди слушали Эрика Хобсбома [163] , монотонно бубнящего про «противоречия капитализма», и каждый член Лейбористской партии брал на себя личное обязательство по национализации командных высот британской экономики.

Левые разъезжали на «ситроенах 2CV» с наклейками на бамперах, призывающими протестовать против атомной энергетики. Левые говорили, что богачи – это кровососы и что королевскую семью и другие символы привилегий надо предать истории – или госпоже истории, как они называли ее из уважения к феминистской доктрине. Вчера в палате общин встал член парламента от Лейбористской партии и поздравил всех с 100-й годовщиной основания парламентской Лейбористской партии. Все зааплодировали и замахали повестками дня. И все же как разительно отличаются современные лейбористские члены парламента от своих предшественников. Это уже не выходцы из глубин британского рабочего класса: они не докеры, не шахтеры и не слесари, таких очень мало. Они пиарщики, подставные лица групп давления и журналисты. Если перефразировать Библию, они могут плести интриги, но добывать пропитание тяжелым трудом им не приходилось. Все это мы, по так называемую правую сторону дискуссии, приняли как огромный комплимент. Это уже банальность в политическом анализе, что Тони Блэр – величайшее творение Маргарет Тэтчер и что левые всего мира прошли идеологическую закалку в тигле 1980-х годов в Британии.

«Мы победили, – говорят правые. – Мы нанесли им поражение, всыпали по первое число и оставили их умирать». Они верили в социализм; они верили в карательное налогообложение; они верили в общественную собственность на средства производства, и все их бесполезные идеи получали смутное негласное признание, пока существовал советский коммунизм. Но тот загнулся. Берлинская стена пала. Лейбористы отменили «четвертый пункт», и с тех пор Эрик Хобсбом стал, откровенно говоря, выглядеть немножечко идиотом. Так говорим мы, консерваторы, но наш долгий триумф сделал нас опасно самоуверенными.

Мы правы, конечно, мы правы. Но левый инстинкт нельзя истребить; его нельзя победить в споре. Как поют Гилберт и Салливан, он – существенная часть человеческого характера.

Я твердо убежден, что можно вывести огромную биноминальную кривую политического родства, при этом основная часть населения будет находиться где-то посередине, а значительные количества – по краям слева и справа. Левый инстинкт не исчез: он мутировал. Левые обнаружили, что они потеряли существенные экономические аргументы, и решили, что нет необходимости владеть значительными объемами промышленности. Они могут достигнуть своих целей посредством законоположений и тирании политической корректности. Левые по сути заинтересованы в понуждении и контроле, и, глядя на британское общество, можно видеть, какого прогресса они достигли в достижении своих целей. Это наступление и на свободу слова, и на гражданские свободы при нынешнем правительстве. Это все более изощренное регламентирование рабочих процессов. Вводятся запреты на охоту, на поцелуи, на курение, дикие правила относительно количества детей, которых можно взять с собой в плавательный бассейн. Предлагается метить автомобили, чтобы знать, где кто был, запустить безумные спутники-шпионы Прескотта, чтобы знать, кто без разрешения построил себе теплицу.

Левые не умерли, друзья, они просто блестяще адаптировались к новым обстоятельствам. Гони природу в дверь, как говорят у нас в Хенли, а она войдет в окно.

Как только я благодаря редакторам отделов The Daily Telegraph научился писать на удобочитаемом английском языке, каждый раз, когда в моем тексте проскальзывало прилагательное, редакторы его вычеркивали. Когда я вставлял шутку, они так ее редактировали, что вся соль исчезала. Они всегда все улучшали. Вот еще некоторые из моих героев, хотя для равновесия следовало бы написать статьи о Гомере, Шекспире, Мильтоне, Ивлине Во и остальных обычных подозреваемых [164] . Я по-прежнему наслаждаюсь произведениями П. Вудхауза, хотя в наши дни это все равно что слушать Ван Моррисона: через полчаса наступает передозировка.

О, хвалебные песни в честь Патрика О’Брайана [165] . Никогда еще писателю не воздавали таких светских почестей. Макс Гастингз [166] устраивает в его честь банкеты. Уильям Уолдгрейв [167] пишет научные монографии об интересном совпадении между жизнью капитана Джека Обри и его прапрадедушки на борту военного корабля «Фетида».

Но как же раздражает всех герой моего детства. Топорный, безжизненный – говорят о Горацио Хорнблауэре le tout Londres (все лондонцы). Он ничто в сравнении с О’Брайаном, утверждают они. И для тех, кто проводил ночи с фонариком под одеялом и читал о разгроме в морских водах французского флота, это звучит слегка оскорбительно.

Вот почему как-то раз я встал рано утром и прочитал по 100 страниц каждого – С. Форестера [168] и О’Брайана. И теперь должен сказать всем критиканам Хорнблауэра: «Отставить, крепить футоксы, парни, всем по местам, выполнить поворот оверштаг».

У Патрика О’Брайана командир корабля уходит в море на седьмой странице, и спасибо за такое хорошее начало. «Ну же, ребята, – так и хочется шепнуть Обри и Мютьюрину, когда они бесконечно играют в пикет и обсуждают свои любовные дела. – Подойдите к врагу ближе!»