Мне посчастливилось родиться на Песках
Шрифт:
Анна Дмитриевна Радло
В пяти минутах неспешной ходьбы от последнего гумилевского жилища высится громада уже упоминавшегося нами одного из первых кооперативных домов в Петрограде, так называемого Дома Бассейного товарищества (Некрасова 58–60), органично сочетающего формы северного модерна и ассирийские рельефы фронтонов.
Здесь помимо семейства Правды Гейнике, известной нам как Ирина Одоевцева, проживал Павел Николаевич Милюков, историк, лидер кадетской партии, активнейший деятель думского Прогрессивного блока, во многом благодаря стараниям которого произошла Февральская революция.
Николай Калабановский. Карикатура на Милюкова и издателя «Речи» И. Гессена. 1910-е гг.
Чтобы более не возвращаться к гумилевской теме, назову еще один адрес поблизости и еще одно не слишком известное имя. На 8-й Советской в доме 21 с 1925 по 1930 год жил поэт и журналист, «черносотенец» и «алкоголик» Александр Иванович Тиняков (главные псевдонимы Одинокий и Герасим Чудаков).
Декларация Прогрессивного блока. «Биржевые ведомости» от 26 августа 1915 г
С середины двадцатых годов он обычно сидел «на якоре» на углу Литейного и Невского (Володарского и 25 Октября по-тогдашнему), на противоположной стороне от будущего «Сайгона», с табличкой «Подайте бывшему поэту» на шее и просил милостыню, хотя большевистскую революцию он поначалу вроде бы принял и издал несколько вполне лояльных режиму книг.
Александр Иванович Тиняков
8-я Советская 21
О таком же промысле, кстати, подумывал и Андрей Белый в 1923 году, вернувшись из Берлина в Москву и не имея там ни своего угла, ни заработка: «Мелькнула страшная картина меня, стоящего на Арбате с протянутой рукою: – Подайте бывшему писателю». Близкий младосимволистам (стихи его ценили как Александр Блок, так и – неожиданно – Даниил Хармс), Тиняков как бы уже по определению находился в оппозиции акмеистам, а соответственно и мэтру их Гумилеву.
В 1921 году за месяц до расстрела, и еще даже до ареста последнего, Тиняков сочинил такое по-своему пророческое стихотворение:
Едут навстречу мне гробики полные,В каждом – мертвец молодой.Сердцу от этого весело, радостно,Словно березке весной!Вы околели, собаки несчастные,Я же дышу и хожу.Крышки над вами забиты тяжелые,Я же на небо гляжу!Может, в тех гробиках гении разные,Может, поэт Гумилев…Я же, презренный и всеми оплеванный,Жив и здоров!Скоро, конечно, и я тоже сделаюсьПадалью, полной червей,Но, пока жив, – я ликую над трупамиРаньше умерших людей.В 1930-м Тиняков был арестован за «нищенство и публичное чтение контрреволюционных стихов» и отправлен на Соловки. Полагаю, не стоит пренебрегать возможностью узнать, за чтение каких стихов в ленинградской пивной в 1930 году давали три года лагеря. Вот одно из них:
Размышления у Инженерного Замка
Уж головы лип полуголы,Остатки кудрей пожелтели,И ласточки, бабочки, пчелыС карнизов дворца улетели.Печальны осенние стоны,Нахмурился, ежится замок.И каркают хрипло вороны,Быть может, потомки тех самых,Которые мартовской ночьюКричали в тревоге не зря,Когда растерзали на клочьяПреступники тело Царя.И мудрый, и грустный, и грозныйЗакрылся безвременно взор —И пал на Россию несносныйМучительно жгучий позор.Не так же ли грязные рукиВзмятежили тихий канал,Когда на нем, корчась от муки,Израненный Царь умирал.Не та же ль преступная воляВ Ипатьевском доме велаЗверье – подпоив алкоголем,Терзать малолетних тела?Желябов, и Зубов, и Ленин —Все тот же упырь-осьминог…По-своему каждый растленен,По-своему каждый убог.Но сущность у каждого та жеУ князя и большевика:У каждого тянется к краже,К убийству да буйству рука.А к делу? К работе? Смотри-ка,Взирай к изумлению мир,Как строят Калинин и РыковИз русского царства сортир.И правильно, мудро, за делоУтонет Русь в кале своем,Когда не смогли, не сумелиПрожить с светодавцем-Царем.1926–1927
Прочитав такое, остается только развести руками и подивиться мягкости приговора. Непродолжительное время после освобождения Тиняков снова жил в этом районе (Жуковского 3–7). Тесть Николая Гумилева, писатель и журналист Николай Энгельгардт вспоминал: «Я пишу эти строки в июле 1934 года <…> Каждый день, под вечер, идя из улицы Чехова по Надеждинской в булочную на Невском <…> я встречаю медленно двигающуюся посреди тротуара, опираясь на палочки выставленными вперед двумя руками, высокую фигуру в широкополой серой, мятой, старой фетровой шляпе и в светло-коричневой плисовой поношенной бекеше, с длинными седыми волосами и бородой, с воспаленным лицом – и все же сохраняющую оттенок старого интеллигента. Это – писатель Тиняков». Жить Александру Тинякову оставалось около месяца. Умер он в Мариинской больнице в августе того же 1934-го. Место захоронения неизвестно.
На примере Тинякова легко проследить, как создаются литературные биографии, особенно посмертные. Георгий Иванов в «Петербургских зимах» (изданных в Париже в 1928 году, и в которых 70 процентов фантазий по его собственному признанию) отправил Александра Ивановича Тинякова служить в Чека. Похоже, что таким способом Иванов как бы сквитался за отрицательную рецензию Тинякова на свой первый поэтический сборник. А герой его рассказа «Александр Иванович», по странной случайности тоже Александр Иванович, но только без фамилии, до революции служит шпиком в полиции и молитвенно почитает Григория Распутина. Несколько лет спустя Владислав Ходасевич («любимый поэт не любящих поэзию» по словам Дмитрия Святополка-Мирского и «злой и мстительный» по мнению Юрия Терапиано), тоже в Париже, как бы повышает в звании «кровавого чекиста» Тинякова, приписывая ему дополнительное злодейство: пристрастие к «десяти-одиннадцатилетним девочкам» (а глядящий в рот маститому Ходасевичу молодой писатель В. Сирин, еще не вполне ставший Владимиром Набоковым, добавляет материала для будущей своей «Лолиты»). Интересно, что Ходасевичу, в отличие от Иванова, не потребовалось для вдохновения на такое действие даже быть обруганным. Ему оказалось достаточным и того, что Тиняков в свое время в рецензии на его сборник «Путем зерна» недохвалил автора. Примечательно при этом, что, во-первых, оба они, и Ходасевич,
Конец ознакомительного фрагмента.