Чтение онлайн

У распахнутых настежь ворот конюшни мирно стоял большой серо-белый в темных размывах яблок жеребец. Он повернул нам на встречу умную морду, кивнул головой, словно здороваясь. Белый чуб свешивался между ушей на лоб, украшенный вытянутым темным пятном, спутанная грива волнами лежала на вытянутой шее. Вид у него был немножко усталый.

– Это Привет! – представил коня Толян. – Он уже пожилой, поэтому смирный. И очень умный. Тебе как раз подойдет.

– Он бегать то может? – с сомнением спросил я.

– Не волнуйся, может. Как говорит мой отец: «Старый конь борозды никогда не испортит». Для начала он твой. Дай ему булку.

Я несмело подошел к конской морде. Привет в холке был выше меня, поэтому казался огромным. Он как бы испытующе смотрел сверху вниз, потом потянулся и сам взял из моих рук краюху.

– Сколько ему лет? – спрашиваю.

– Сколько, сколько! Может одиннадцать, может двенадцать.

Я заглянул Привету в большой лиловый глаз. Он моргнул, прикрыв его длинными пушистыми ресницами. «Странно, мы с ним одногодки, только он уже почти старик, потому что лошадиный век довольно короткий, а я пацан, потому что в свои одиннадцать, я ребенок», – думал я, гладя Привета по изогнутой шее.– «Как-то так удивительно в жизни устроено и не совсем понятно. Бабушка говорит, что Мир создал Бог. “Посмотри, как всё разумно в природе”, – говорила она. А в школе учат, что никакого Бога нет, его выдумали богатые, чтобы держать в покорности бедных. Кто-то живет сто лет, а кто-то десять и меньше. «Привету», по человеческим меркам, уже лет шестьдесят, а ему одиннадцать календарных, как и мне. Значит, что-то не совсем разумно в природе, раз существует такая несправедливость!».

– Ну что, кататься будешь? – прерывает ход моих мыслей Толик.

– Конечно, буду!

Конюх ловко накидывает уздечку на голову жеребца, вставляет в конские зубы мундштук и подводит его к высокой скамье, стоящей у стены конюшни. По всей видимости, приготовленной специально для такой мелочи, как я. Залезаю на скамью и с легким трепетом перебираюсь Привету на спину. Восторг неописуемый! Конь прядает ушами, пытаясь понять, что от него сейчас потребуют.

– Но! – говорю я шепотом, крепко сжимая уздечку в руках. Привет постоял мгновение, словно подумав, выполнять ли команду, и легко пошел по тропинке. Мне казалось, что я так высоко, что если грохнусь, костей не соберешь, поэтому о том, чтобы ускорить лошадиный шаг, даже вопрос не стоял.

– Далеко не уезжай, – крикнул Толян. – Я запрягу Веселого и догоню.

Привет мерно ступал по дороге, изредка встряхивал гривой, отгоняя назойливых мух, и похлестывал себя по крупу длинным белым хвостом. Во истину, это был предел мальчишеских мечтаний! Сзади дробный топот. Мимо, высоко подбрасывая руки, проносится Толян на коричневом поджаром жеребце. Привет как-то подобрался и перешел на рысь, что привело меня в жуткий трепет, и не только от тряски. Со всей силы ухватился за гриву, чувствуя, что сползаю с лошадиной спины. Пытка продолжалась минут пять, показавшихся вечностью. Толян остановился и смиренно поджидал моего прибытия. Веселый, пользуясь передышкой, склонив голову к земле, уже хрумкал траву.

– Для начала нормально, – подбодрил меня приятель. – Дальше будет проще.

* * * *

Так я заболел лошадьми. Красивое, гордое, благородное животное, незаменимый помощник человека на протяжении тысячелетий совместного существования. Это сейчас, в эпоху автомобилей, он стал не нужен, и осталось их не так много по сравнению с тем, что было хотя бы сто лет назад. Благодарность человеческая коротка. По всей видимости, короче ничего нет. Стал не нужен, с глаз долой – из сердца вон. Человек разнообразен в своих проявлениях. Однообразность проявляется только в одном: непомерной жестокости и жадности.

С Приветом, похоже, мы подружились. Каждое утро, не успев проснуться, я летел к конюшне, неся за пазухой краюху хлеба. Увидев меня, он шел навстречу, приглушенно фыркал и тыкался бархатистым носом в мое плечо, как будто зная, что для него у меня припасен гостинец. Потом тихо пасся рядом. Я сидел на краю оврага и смотрел вдаль, удивляясь натуральной красоте раннего утра, песням птиц, немыслимым ароматам лугов и шорохам ореховой рощи.

Один раз выезжали с Толиком и компанией пацанов в ночное. Кони паслись в стороне, а мы сидели у костра, развлекая друг друга разнообразными страшилками про ведьм, упырей, утопленниц и всякую прочую нечисть. Мальчишки жались друг к другу, но внимательно слушали эти небылицы, живо реагируя на разнообразные звуки ночи. Я незаметно ушел к табуну, неся своему коню приготовленное угощение. От табуна отделилась большая тень и приблизилась ко мне. Привет фыркнул и, не отставая, пошагал следом за мной. Я чувствовал на своем плече его горячее дыхание. Взошла луна, несколько притушив свет бесчисленных созвездий, разметавшихся по ночному небосводу. Ночь, поле, я, конь и необозримая бескрайность мирозданья, вселяющая невольный трепет и неописуемый восторг. Я попытался привести в порядок спутанную гриву моего друга, сокрушаясь, что забыл приготовленный гребень.

Тишину пронзил детский вопль и топот многих ног, удаляющихся в ночи. Я побежал к костру. Никого! «Интересно, что их так могло напугать?» – подумал я, обеспокоившись. Минут через пять в свете костра появился Толян.

– Игорек, это ты?

– Ну, я, а кто же должен быть-то?

Толик долго матерился и хохотал одновременно.

– Ничего не понимаю!

– Да всё просто! – Кабан бухнулся на лежащую подле костра куртку. – Я этим болванам рассказывал про Лешего, который выходит по ночам к табуну и заплетает у лошадей в гривах косички. Кони эти становятся заговоренными. Тут кто-то из этих дундуков увидел тебя с Приветом и заорал. Вот все и ломанулись, как припаренные.

Остаток ночи мы провели втроем: мы с Толяным и Привет. Он пасся рядом. Остальные лошади фыркали в отдалении, еле видные в предутреннем мареве.

– Слушай, он к тебе привязался.

– Я к нему тоже привязался.

Больше Толик ничего не сказал.

Как-то Привета, как самого спокойного коня забрали на какие-то работы. Толька предложил мне поездить на Буяне. Я уже научился держаться в седле, поэтому, по мнению конюха, проблем быть не должно. Но проблема нашлась на пустом месте.

– Сперва надо надеть узду, потом засунуть ему в рот мундштук, и только потом растреноживать, – учил Кабан. – Это тебе не Привет, просто так не дастся.

– Посмотрим, – я благополучно надел на буянову морду уздечку, и что-то переклинило. Полез распутывать стреноженные передние ноги жеребца. Толян взирал на это молча, даже бровью не повел. Почувствовав свободу, Буян пошел по кругу, не давая засунуть себе в рот мундштук. Так он сделал кругов семь, совершенно меня измотав, и вдруг, наступив на мою ступню, замер, как вкопанный. Как вкопанный – это как раз про этот случай. Я заорал, зверея от боли, но он стоял не шелохнувшись. Стягиваю с его морды уздечку, все равно, скотина, стоит. И если бы не Толька, я, наверное, помер бы от болевого шока. Он хватанул Буяна дубиной по крупу, и только после этого конь отпрянул в сторону. Охая, я дохромал до лавки. Пальцы болели нещадно.

– Я же тебе говорил, сперва мундштук суй в зубы, потом расстреноживай!

– О-ё-ё-ё-й! – голосил я.

– Скажи спасибо, что Буян не подкован, иначе опять угодил бы с переломом в больницу!

Боль отходила долго. Я понял тогда одно: каждый конь, как и человек, имеет свой характер. Есть злые, и есть добрые; есть веселые, и есть меланхолики; есть умные, но есть и тупые. Всё, как у людей.

Однажды мы мирно пасли колхозное стадо. Толька не скакал, он летал по полю на своем Весёлом. Не видно сливающихся ног скакуна, частую дробь отбивают копыта, густая пыль вьётся над землёй. Лихо развиваются по ветру русые космы, одна рука сжимает уздечку, вторая свободно вытянута вдоль пояса. В ладони зажата плетка, но ей он никогда не пользовался. Конь и так слушался каждого его жеста. Эх! Научиться бы, свободно, как Толян, держаться в седле!

Полдень. Над потравленным скотиной полем, которое изначально было засеяно овсом, стоит марево. Не понятно, зачем председатель разрешил пасти скотину прямо в посеве, но это не наше дело. Притихли березки в ближайшей роще. Колхозные телки, все, как одна, рыжие, устало пережевывают овсяные колосья. Славка, веселый белобрысый матершинник, какой-то дальний Толькин родственник, вдруг делает довольно заманчивое предложение:

– А что, ребят, может, устроим состязание? – он поглаживает по шее Буяна, которому я до сих пор не мог простить свою отдавленную ногу. Иногда покалывало, но обошлось, слава Богу, без больших проблем.