Чтение онлайн

— Жил, Пранукас, в одном королевстве человек, и звали его Бездольным...

Пятронеле не отпускает меня, хотя корова ее Пеструшка уже подоена и отдыхает в хлеву, хотя выпито парное молоко и до крошки истреблен рассыпчатый пирожок с сахарным «снежком». Без сказки я не уйду от Пятронеле. Не уйду, как ни набегался, ни устал за день, как ни саднит наколотая нога.

Мы сели на лавочку. Кнут я положил на колени.

— Слушаешь, детка?

— Слушаю, тетенька, слушаю...

Пятронеле потуже завязала платок, причмокнула губами, задумалась. Деревня еще не спит: слышны голоса людей, мычат затворенные в хлевах коровы, далеко, на дороге, погромыхивает запоздалая телега.

— Значит, слушаешь?

— Ага, тетенька, слушаю... Барбоска наш лает. Может, птица какая-нибудь поздняя пролетела...

— Вот так, Пранукас... Жил этот человек, по прозванию Бездольный, с женой своей Уршуле в бедной лачужке. Землица у них была задернелая да хлюпкая, вот и маялись они от зари до зари, пот лили... Не родился в крепкой этой земле хлеб, не наливался горох, картошка выходила — что фасолина. Пшеница им, бедолагам, и во сне не снилась. Так и жили они, горе мыкали. Бездольный еще и лес валил, лозу резал да корзинки плел, а жена его Уршуле грибы собирала, ягоды, пряла соседям шерсть — своих-то овечек у них не было. Перебивались с хлеба на воду, а тут послал им бог ребеночка, третий рот появился. Хоть и прибавилось забот, а все же утешение отцу с матерью, да и подмога растет. А рос этот мальчонка здоровым да веселым, ну и смышленым на радость родителям. Только других ребят чурался, все больше один играл, гулял. А иногда сядет где-нибудь в уголке, задумается... Заговоришь с ним — удивишься. Странные у него были речи, дерзкие такие. Все против королей да против господ — мол, не стало из-за них ни правды, ни свободы, одно горе кругом... За это дали ему люди имя — Лайсвунас. То есть — Вольнолюб...

Как-то работал Лайсвунас с отцом в поле, камни с поля выволакивал. Встал вдруг возле горки, куда они камни складывали, и говорит: «Несправедливо мир устроен, отец. Вот мы с тобой гнем спину от зари до зари, а прозябаем в нищете. Зато баре-господа прохлаждаются, трудиться не желают, сами как сыр в масле катаются. Почему так?» — «Да ведь исстари так заведено! — испугался Бездольный. — На роду написано... Ну, бог велел...» — «Значит, и бог правды не знает, — сказал Вольнолюб-Лайсвунас. — Разве он не видит, что на земле делается?..» Бездольный за голову схватился — никогда он таких речей не слыхивал. «Ох сынок, сынок, — качает головой. — Накличешь ты беду на наш дом... Я-то стар, меня жалеть нечего, а тебе еще жить да жить. Поосторожней бы разговаривал...»

Но Лайсвунас никого не боялся. «Неправильно мы живем, — говорит. — Нельзя так!» А потом взял посох дубовый, краюшку хлеба сунул в котомку, распростился с отцом-матерью и ушел. Куда? Правду искать, вот куда! И прямо шел, и направо, налево, и даже наискосок, но всюду видел одно: господа с жиру бесятся, мужики на барщине надрываются. Говорит Лайсвунас бедноте: «Долго ли будете терпеть?» — «Что поделаешь, — отвечают люди. — Видно, доля у нас такая». — «Прогнать их надо, кровососов, тогда и доля будет другая», — говорит Лайсвунас. Будто это такое простое дело: захотел и прогнал короля или, скажем, своего же барина. Не верят люди, сомневаются. Дальше — больше. Королевские слуги донесли: ходит, мол, такой-сякой Лайсвунас-Вольнолюб, народ смущает, самого короля прогнать грозится. Разозлился король. «Взять его! — кричит. — Взять негодника и на дворцовой площади повесить!»

Схватили Вольнолюба нашего, заковали в цепи и привезли во дворец. Показали его самому королю и дочери его, потом в темницу бросили. Только ночью слышит Лайсвунас, будто кто-то замок отпирает. Вот открылась дверь, светом в глаза ударило. Видит Лайсвунас: стоит перед ним сама королевна, в длинный черный плащ кутается. «Я могу тебя спасти, — говорит королевна. — Только обещай мне, что возьмешь меня в жены. Ты мне с первого взгляда понравился, слышишь?» А Лайсвунас ей: «Ни за что! Небось и ты вроде твоего папаши — над людьми измываешься, с мужиков три шкуры дерешь». — «Не желаешь — как знаешь! — топнула ножкой королевна. — Помирай, коли так». И ушла из темницы. И дверь заперла за собой.

Рассердилась королевна на Вольнолюба, страшнее самого лютого злодея стала. А за то, что посмел он ее любовь не принять, она ему отомстит... Так королевна и сделала. Только рассвело, побежала к королю: «Ах, повесьте вы его поскорей, ваше величество, дорогой папенька».

Я так считаю, Пранукас, что мог этот Лайсвунас и не гнушаться королевной, да уж, видно, такой он был — честный да гордый. Ну и погиб, сложил свою головушку. Плакали отец с матерью, убивались, а люди в том краю поднялись на короля да и прогнали его, отомстили за Вольнолюба. Выходит, сбылись его слова — невмоготу стало людям терпеть злую долю. Правда, крови много было пролито, ой, много, Пранукас...

Обязательно она ввернет что-нибудь страшное, ох уж эта бабушка Пятронеле. И заканчивает сказку всегда шепотом, еле расслышишь. Тоже чтобы страху нагнать. Потом она молчит, а ты сиди и думай. О гордом Лайсвунасе и злой-презлой королевской дочке... А на дворе уже не вечер — самая настоящая ночь. Уже и луна взошла, и тихо в деревне, тень от большого куста так страшно шевелится...

— До свиданья, бабушка Пятронеле. Я домой пойду...

— Сладко спи, деточка... Запарь ромашки, промой ссадину на ноге, к утру заживет.

Я взял пучок душистой ромашки и пошел домой. Мне казалось: рядом со мной идет богатырь Лайсвунас — сильный, гордый, упрямый. И королевна за нами крадется — в широком черном плаще, в руках фонарь... Я им не говорю ни слова, даже тогда, когда оба меня обгоняют и первыми входят в наш дом, потом как бы вплывают в сени и медленно вступают в мою каморку, садятся у моей кровати...

— Ну, Салюте, пойдем!

А она будто не слышит меня. Смотрит куда-то в одну точку и знай трещит, заливается, рот закрыть не может. Послушать ее — мне надо землю есть, локти себе кусать. Потому что я, видите ли, в цирк не поехал. Чудес городских не видел. Алоизас — тот целых три раза в цирк ходил и еще побежит... Обезьянки такое вытворяют — лопнуть можно от смеха! Одежки у них совсем настоящие — штанишки, юбочки... И едят они, как люди, и даже на велосипеде ездят... Еще выступал один старик — худущий такой, на голове много материи намотано, очень богатой, с блестками. Алоизас сказал: это индийский факир. Он, этот факир, прямо у всех на глазах взял длиннющий нож и проглотил. И жив остался... Со страху все чуть не поумирали. А тут из клеток тигров выпустили! Те ревут, хвостами бьют по бокам, а вышла какая-то барышня, тоненькая, в переливчатом платье. Махнула хлыстиком — тигры и присмирели. Такие большие, страшные, а слушаются ее... Там еще львы есть — через огонь прыгают. И маленькие лошадки — не жеребята, а настоящие, взрослые лошади, только низенькие, очень красивые, с бубенчиками на шее. И еще много всякого, и мороженое там особенное, нигде такого вкусного нет — Алоизас купил три порции...

— А я тебе тоже кое-что покажу, — сказал я. — Пошли!

— Куда, Пранас?

— Потерпи — увидишь.

— Ну, ладно, — Салюте пожала плечами. Потом хлопнула в ладоши. — Ой, я и позабыла. Алоизас тебе привет передает. Так и сказал: передай привет нашему любезному разбойнику Рицкусу. Это — тебе.

Я пропустил этот привет мимо ушей и повел Салюте в сад. Вот и сиреневый куст, вот старый клен...

— А теперь, Салюте, закрой глаза.

— Зачем?

— Надо! Сказано закрыть глаза — закрывай. Разве трудно?

— Ну, если обязательно... — Салюте вздохнула и зажмурилась.

Я раздвинул кусты, вытащил из тайника свой волшебный меч и драгоценный щит.

— Можешь смотреть, — громко сказал я и выпрямился во весь рост.

Салюте заморгала своими васильковыми глазами.

— Ты что это придумал, Пранас? — засмеялась она. — Зачем этот меч, щит?

— Не задавать вопросов. Следуй за мной!

Мы двинулись по узкой дорожке в сиреневых дебрях, но не прошли и пяти шагов, как дорогу нам преградил страшный дракон. Хищные щупальца раскинул во все стороны, пасть ощерил, вот-вот проглотит.

— Ой, Пранас, боюсь! — запищала Салюте. — Откуда у вас в саду дракон?

— Не бойся, я тебя защищу! — крикнул я. Потом поднял меч, выставил щит и бросился на чудовище. — Пошел вон! Прочь из нашего королевства! Ну!

Я лихо отсек дракону все девять голов, все страшные когтистые лапы. Больше разить было некого, но я все вертел над головой свой грозный меч.

— Он уже убит, — зашептала Салюте. — Я сперва правда подумала: дракон... Фу, откуда ты притащил такой поганый пень?

— Вовсе не пень, Салюте. Это злой дракон обернулся пнем. Он охраняет подступы к королевству. А теперь ход свободен. Пошли!