Мне тебя заказали
Шрифт:
На пляже было довольно много народа, но, увидев эту компанию, люди стали судорожно собираться, бросая испуганные взгляды на прибывших. Гнедой же не обращал ни малейшего внимания ни на кого, делал какие-то нелепые гимнастические упражнения, приседал, размахивал руками.
— Да раздевайтесь же все! — с какой-то досадой крикнул он.
Телохранители через минуту остались в одних плавках, обнажив могучие торсы. Разделся и Михаил, показав всем модные трусы до колен.
— Я без купальника, — смутилась Лариса. — Я не знала, что поедем купаться…
— А я что, в купальнике? — нахмурился Гнедой. — Я вот не стесняюсь, а они тут целок из себя корчат. А ну скидывайте все все, и марш в воду!
Телохранители мигом скинули плавки, медленно снял свои трусы и Михаил. Он сделал глазами жест Ларисе, чтобы она не выпендривалась. Делать было нечего — она сняла своё платьице и осталась в лифчике и трусиках. Гнедой мрачно глядел на неё, ожидая дальнейшего. Густо покраснев, Лариса сняла лифчик. Это был уже явный перебор, такого поворота событий она не ожидала, и её раскованность испарилась. Гнедой напрягся. Посетители пляжа издалека наблюдали за странной сценой. Наконец Лариса взяла себя в руки и скинула трусики. И тут Гнедой весело расхохотался.
— Вот. Давно бы так. Поймите все — что естественно, то не стыдно. Добро бы мы были какими-то ущербными, кривобокими, однорукими, безногими, а то… все красивые молодые ребята, пиписки до колен висят, яйца как у слонов, один я среди вас старик, да и то не стесняюсь… Я бывал за кордоном на нудистских пляжах, так там никто ничего не стесняется. А у нас… Нет у нас ещё никакой культуры… Расти нам ещё до Запада да расти…
При этих словах он подмигнул Ларисе, крадущейся походочкой приблизился к ней и стал гладить её по волосам, затем по грудям, затем ниже, ниже…. Стал возбуждаться, от этого зрелища возбудились и телохранители, а Михаил, наоборот, совершенно сник. Он настолько привык к Ларисе, ему стало даже казаться, что он любит её. Она стала для него необходима. Когда надо, мобильная, активная, способная преодолеть любые преграды, когда надо, мягкая и нежная, и к тому же чем-то похожая на Инну, это была именно та женщина, которая ему нужна. Михаил купил четырехкомнатную квартиру на родном ему Ленинградском проспекте недалеко от того дома, где жил в детстве с родителями, они с Ларисой сделали там евроремонт, обставили квартиру прекрасной мебелью и жили там припеваючи. Изредка заезжал Гнедой, бывали и они у него, но до сегодняшнего дня он никакого внимания ей не уделял. Как-никак, ей шёл тридцать второй год, а он был специалистом по очень молодым особям. Гнедой был при ней в меру вежлив, не допускал особенно крутых выражений, и, главное, совершенно равнодушен, как к женщине. Михаила даже несколько задевало это равнодушие, Гнедой не проходил мимо красивых женщин. И вдруг такое странное внимание… Михаил знал, что неделю назад куда-то бесследно исчезла его любовница манекенщица Жанна, а когда у него исчезали любовницы, это всегда вызывало нехорошие подозрения… И вот… такое внимание… Жанна была жгучей брюнеткой, а у Гнедого было правило брать следующую любовницу обязательно другой масти. И это настораживало…
— Ты не бойся, Мишель, — успокоил его Гнедой. — У нас с Ларисой чисто дружеские отношения… — Он убрал руку от её тела, щёлкнул себя указательным пальцем по воспрявшему органу и крикнул: — Купаться! Всем купаться! А ну поплыли наперегонки!
Снял с себя золотые очки, бережно протянул их шофёру, подмигнул ему и, схватив Ларису за руку, побежал с ней к воде…
Телохранители, кроме шофёра, бросились вдогонку. Затрусил за ними и голый поникший духом Лычкин.
Гнедой и Лариса поплыли. Лариса плавала очень хорошо, профессионально, в детстве она занималась плаванием. Гнедой тоже был достаточно натренирован в своём домашнем бассейне. А вот Михаил никак не мог за ними поспеть со своим почти собачьим стилем плавания. Да это и не нужно было. Лариса стала хохотать, хохотал и Гнедой. Заплыли они далеко, долго лежали на спинах, отдыхая, а затем поплыли на противоположный берег. Этого Михаил уж никак не мог себе позволить. Он стал захлёбываться, задыхаться и повернул обратно к берегу. Телохранители же плыли вслед за хозяином.
Михаил сидел голой задницей на песчаном берегу Москвы-реки и курил. Из стального «Мерседеса» раздавалась лёгкая музыка, которую слушал бритоголовый шофёр, сидевший совершенно голый на песке, с оловянными глазами и пистолетом под раскрытой газетой, на первой странице которой были изображены профили президента и премьер-министра, мрачно глядящих друг на друга, а на последней — снятая в огромную величину женская грудь самого последнего размера.
А на противоположном пустынном берегу происходило нечто любопытное. Гнедой махнул рукой телохранителям, чтобы они сели поодаль от него. Они примостились не очень уж близко, но и не так уж далеко. А суть происходящего дальше не понял бы разве что шестилетний ребёнок. И все было очень хорошо видно, несмотря на отдалённость противоположного берега, поскольку погода была очень ясная и солнечная. Гнедой заставлял Ларису принимать разные позиции, и Михаил не мог оторвать глаз от этого чудовищного по своему цинизму зрелища. И посторонние глаза тоже внимательно наблюдали за действом. Наконец все закончилось, и группа поплыла обратно…
Держась за руки, голые Гнедой и Лариса вышли на берег.
— Хорошо поплавали! — как ни в чем не бывало воскликнул Гнедой. — Водичка тёпленькая, как парное молоко… Правда, ребята? — обратился он к идущим сзади телохранителям. Те промычали нечто невразумительное, им было совершенно все равно — хоть как парное молоко, хоть как лёд, лишь бы платили хорошо…
Михаил продолжал сидеть, пригорюнившись, и боялся поднять глаза на Ларису.
— Ты что, Мишель, сидишь тут, как старикан? — рассмеялся Гнедой и хлопнул Лычкина по покатому плечу. — Дыхалка слабая? То-то, я старик, а многим молодым фору могу дать… Эй! — крикнул он. — Тащите сюда что там у вас в тачке есть, будьте расторопнее, люди искупались, тащите пиво, виски, воду, закуски всякие, надо отдыхать культурно, а не кое-как…
Михаил набрался мужества и бросил мимолётный взгляд на Ларису, словно надеясь на чудо. Но то выражение лица, какое он увидел у неё, ужаснуло его. Эта гордая, крутая, активная женщина стояла, прикрывая руками интимное место, дрожа всем телом, опустив глаза и кусая губы от перенесённого унижения. Это был первый случай, когда он испытал к своему благодетелю чувство всепоглощающей ненависти, ещё более сильной от того, что вместе с ненавистью он ощущал своё полнейшее ничтожество и бессилие.
Гнедой же продолжал наслаждаться жизнью. Он при всех справил малую нужду и развалился на траве, почёсывал правой рукой поникший член, а затем той же рукой брал нарезанный карбонад и жевал его.
— Хорошо, правда? — обратился он к Михаилу, протягивая ему кусок карбонада. — Славно, и все тут… Ты что сидишь, угощайся, вот ребята пивко холодненькое открыли, давай, прямо из горла, так вкуснее, вспомни молодость!
Михаил схватил дрожащими руками бутылку «Хольстейна» и стал жадно пить из горлышка.
— А может быть, водочки? — угощал Гнедой. — Со слезой, вот, давай под карбонадик…
Выпил Михаил и водки. В голове зашумело, он попытался думать про строящийся из лучших импортных материалов дом, про свою шикарную квартиру, про счёт в банке… В сочетании с выпитой водкой это немного облегчило душу и отвлекло от чёрных мыслей о только что происшедшем действе. На Ларису же, примостившуюся сбоку и не говорившую ни слова, он старался не глядеть.
— Иногда, в свободное от работы время я люблю пофилософствовать, — произнёс Гнедой, отпив «Боржоми». — И поражаюсь перипетиям судьбы. Вот взять тебя, Мишель. Кто ты был? Несчастный сирота, сын оклеветанного легавыми и трагически погибшего в неволе отца, потом грузчик на кондратьевском складе, потом его помощник… А теперь ты настоящий «новый русский», управляющий казино, зажиточный человек. Имеешь недвижимость, две тачки, счета, живёшь всласть… А что будет завтра, знает один Всевышний. Может быть, ты станешь президентом России, а может быть, обезображенным трупом, плавающим, как кусок невесомой дрисни, например, вот в этой замечательной водичке…
Михаил побледнел, поняв страшный намёк благодетеля, опустил глаза и глотнул водки из пластмассового стаканчика.
— То же самое относится, кстати, и ко всем нам, — утешил его Гнедой. — Все мы жалкие черви, суетящиеся под этим прекрасным голубым небом в поисках хлеба насущного и тёплого местечка. И чем ближе человек к природе, к естеству, тем лучше. Вот мои ребятишки, — указал он на телохранителей, — не склонны к рефлексии. Для них один бог — зелёненькие… За то я их и люблю, за их святую простоту… Скажу им, чтобы они тебя на руках домой отнесли, — отнесут, скажу, чтобы перерезали тебе горло, так ведь перережут, расчленят, сожгут и закопают, такие уж они люди, — засмеялся он и погладил Ларису по белокурым мокрым волосам. А потом по спине, по которой побежали мурашки. — Да ты, видать, замёрзла, Лариса… А ну-ка, Михаил Гаврилыч, давай, давай, грей свою даму сердца, что сидишь, дуешь водку с пивом? Нельзя быть таким эгоистом, отдай Ларисе тепло своей большой и чистой души…
Он подтолкнул Михаила в спину по направлению к Ларисе. Михаил пододвинулся к ней и обнял её за спину, по-прежнему не глядя в глаза.
— Да разве так отдают тепло души? — рассмеялся Гнедой. — Ты что такой потерянный? Никак, ревнуешь к старику? Прекрати, какой я тебе соперник? Стар, лыс, сед, близорук, разочарован в жизни… Пережил бы столько, сколько я, полагаю, ты вообще бы не существовал на свете или твоя душа переселилась бы в какое-нибудь иное существо — в кошака, например, или в крысака… И были бы у тебя, Мишутка, совсем иные проблемы, нежели теперь, не о строительстве виллы ты бы думал, а о куске рыбы, крошке хлеба или о том, чтобы никто ненароком не раздавил… Давай, давай, лапай её, лапай, грей! — привскочил он с места, снова начиная возбуждаться. — Она ведь на самом деле похожа волосами на покойную Неличку!