Чтение онлайн

«Если постоянно копошиться в чужих мыслях, можно и уважение к себе потерять».

«А если этого не делать — то голову. Выбирай, конечно, сам, но лично я никогда не был приверженцем последнего».

«Ладно, поспорим позже. А сейчас нам надо закончить с делами на сегодня».

Узнав, что в трактире они остановились, по крайней мере, на пару дней, он сразу же попытался создать в углу отведенной ему комнаты некоторое подобие алтаря, о чем тотчас же оповестил всех эргоссцев. Всего трое откликнулись на это и пришли поклониться всем богам поздним вечером.

Да, вера пребывает в забвении. Люди одержимы мирским страстями и совершенно не желают подвергнуть свои действия высшей оценке. Огромная доля вины в этом лежит на нем, Селкоре, верховном жреце культа Всех Богов. Он молод, неопытен и не находит путей к людским душам. За свою недолгую карьеру жреца он уже успел допустить достаточно просчетов, чтобы боги отвернулись от него, отказывая в своих высших силах и вдохновении. Самая памятная ошибка была допущена при коронации Серроуса. Ведь существует же строгий ритуал, не случайно прописанный в мельчайших деталях, не случайно же… А он позволил себе отклониться от него, позволил себе пойти по пути наименьшего сопротивления, за что теперь всему Хаббаду расплачиваться.

Отец слишком поздно начал готовить его к служению богам. То есть готовить он начал вовремя, но обучение оказалось слишком коротким из-за ранней смерти отца. Вступая в сан, он не был готов вести за собой людей к высшей мудрости богов, он сам еще нуждался в наставнике. Долгие месяцы, проведенные за чтением священных книг не очень-то помогли. Он смог выучить многие ритуалы, но не был уверен, что сумел разобраться, что за ними стоит. Его службы больше походили на балаганные представления, чем на священнодействие. Принимались определенные позы, совершались ритуальные движения, произносились слова, но за ними не стояло ощущения подлинности, силы. Единственный раз он почувствовал, как на него снизошло божественное провидение, как сила пыталась повести его за собой, но он струсил и не рискнул за ней последовать. Побоялся кривотолков, мол молодой жрец настолько еще слаб, но уже попытался вознестись над бертийским родом. Его ощущения в тот момент не допускали других трактовок, кроме как передать корону Руффусу, но он отказался к ним прислушаться, решив в тот момент, что это проявление не высших сил, а его личных пристрастий. Позже он разобрался в этом, но что толку от знания, пришедшего с таким опозданием. Выбор уже сделан, да и расплата не замедлила явиться.

Селкор зашелся в долгом приступе глубокого кашля, согнулся и зацепил краем мантии свечу, покатившуюся по полу. Еще в самом начале похода он сильно застудил легкие, и никак не мог оправиться до сих пор. Болезнь только усиливалась, так что временами ему начинало казаться, что еще немного и он начнет отхаркивать свои внутренности. Повысившаяся склонность к мистическому восприятию действительности все чаще наталкивала его на мысли о том, что это не что иное, как его личная расплата за совершенные грехи, и только несоразмерность грехов и воздаяния заставляла склоняться к мысли, что вряд ли ему удастся так легко отделаться.

Но так или иначе, а оброненная свеча разрушила начавшую было формироваться над алтарем мистическую ауру. Вот так и заканчиваются любые его попытки следовать жреческими путями. Похоже, что путь в высшие сферы миров для него заказан, и разве что чудо сможет изменить это. Но выбора нет, и раз назвавшись верховным жрецом, он не может оставить своих попыток стать им на самом деле.

Дверь была бесцеремонно, без стука, распахнута, и в проеме показались огромные, даже Селкор со своим немалым ростом чувствовал себя рядом с ними едва ли не ребенком, силуэты немногословных, да и вообще не вызывавших ощущения живых, телохранителей короля.

— Вас вызывает Великий Повелитель, — прозвучал сухой, бесцветный голос, и один из телохранителей посторонился, открывая дорогу жрецу. Спорить, а уж тем более сопротивляться, было совершенно бессмысленно, ни малейшего почтения к его сану они, как и все мондарки, погрязшие в своей варварской ереси, не испытывали, а приказания Серроуса склонны были воспринимать с излишней буквальностью. Боюсь, им ничего не стоит в ответ на фразу «гори оно все синим пламенем», взять, да и спалить весь трактир.

Проходя через пивной зал, Селкор обратил внимание, что в столь поздний час ни один эргоссец не согласился разделить бесноватое веселье мондаркских командиров. Только у этих раскосых глаз хватает сил не закрываться всю ночь напролет, сколько бы не было выпито, и как бы не разъедал глаза дурманный дым их травяного табака.

Столь же механистично телохранители распахнули перед ним дверь в покои Серроуса и, слегка подтолкнув, закрыли ее, оставшись в коридоре. Король сидел в кресле, прикрыв глаза, с видом человека, уже не первую неделю мечтающего об отдыхе. Ни радости, ни предвкушения скорой победы не было видно. Похоже, не ему одному неверный выбор доставил массу забот и проблем.

— Ваше величество, вы звали меня?

— А, Селкор, — Серроус встрепенулся, — проходи, присаживайся. И пожалуйста, не будь так официозен, когда мы наедине. Как-никак, мы выросли с тобой бок о бок в одном доме, играли вместе, и, если мне не изменяет память, — на лице короля появилось озорное выражение, — вместе начали проявлять интерес к девушкам, порою к одним и тем же.

«Куда он клонит? — засомневался жрец. — С чего бы ему начинать в таком ключе?»

— Да и отцы наши были друзьями, — продолжал тем временем Серроус, — не вижу, почему бы нам не последовать их примеру. Я понимаю, что являюсь для тебя зримым воплощением зла, постоянным напоминанием об ошибочности твоего выбора в день коронации. Я тоже не слеп и обратил внимание на колебания, когда корона была у тебя в руках, на недобрые знамения, последовавшие за твоим решением. Может, ты и прав, и Руффус был бы лучшим королем, но что ж теперь делать. Ни ты, ни я не в силах что-либо изменить, так что не было бы разумнее исходить из существующих реалий? Не моя вина, что я оказался старшим сыном, да, видимо, и не твоя, что ты сделал именно тот выбор, которого от тебя ждали. Давай не будем жить старыми обидами, а сосредоточим свои силы и волю на том, как смягчить последствия наших действий и решений. И еще одно, мне очень нужна сейчас твоя поддержка. На кого мне опереться? На мондарков? Это просто нелепо, потому как ничего полезнее бездумного поклонения мне от них не получить, по крайней мере пока. Грэмма? Но мы ним слишком разные люди, да и разница в возрасте, — при этих словах по лицу Серроуса промелькнула тень непонятной, а может быть наоборот слишком понятной, улыбки, — не позволяет рассчитывать на близость. Тиллий? Примерно та же история, да к тому же он настолько неприятный человек, что терпеть его можно разве что от необходимости. В общем, я искренне прошу тебя о помощи. Примешь ты мое предложение или нет — тебе решать, но уж обращайся ко мне один на один, будь добр, попроще. Хорошо?

— Да… — Селкор чуть было не споткнулся на вырывавшемся «ваше величество», — Серроус. Хорошо… Но что-то подсказывает мне, что ты не только для этого меня пригласил.

— Ну разумеется, — Серроус немного наклонился вперед, разводя руками, как бы извиняясь. — В это время я не могу думать только о себе, о том, как мне плохо и не хватает моральной поддержки. Пора бы нам и задуматься, что делать после того, как возьмем Хаббад. Строить планы на случай поражения — как-то глупо, но даже военные успехи могут оказаться первым шагом к разгрому, если не представлять себе, что делать потом. К тому же будет мучительно больно за напрасные жертвы, если мы не сможем воспользоваться плодами победы, — король остановился, чтобы разлить по бокалам вино, затем пригубил его и продолжил. — Не мне тебе рассказывать, в каком умирающем состоянии находится культ Всех Богов, тогда как именно он способен стать основой для единения хаббадцев после нашей победы. Излишне говорить, насколько важным это мне рисуется…

— Боюсь дважды оказаться за гранью лояльности, — перебил Селкор, — но все же замечу, что народ Хаббада неплохо себя чувствовал, как без своего законного правителя — бертийца, так и без культа Всех Богов. Это унылое наблюдение, как бы оно не было неприятно и мне и… тебе, само напрашивается, достаточно посмотреть на то, как они жили, и как нас встречали.

— Строгги оказались прекрасными правителями и немало сделали для народа Хаббада, но смею заметить, что склонен по-прежнему считать их узурпаторами. Это — во-первых. Во-вторых, я не собираюсь делать жизнь хаббадцев хуже. Если будет желание, то я с удовольствием поговорю с тобой о планах переустройства государства, но попозже, когда будет попроще со временем. В-третьих, какой может быть восторг, если хаббадцы в первую очередь видят вторжение мондарков, своих извечных врагов. Всего остального им пока что попросту не разглядеть. И наконец, в-четвертых, бертийская династия, культ Всех Богов и Хаббад связаны сложными и не всегда понятными даже нам с тобой узами. Верховные жрецы — это та же династия, не прерывавшаяся несколько тысяч лет. Обитающие ныне в храме Всех Богов попросту не способны стать носителями культа, но и ты не можешь его поддерживать вдали от храма. Как мои, так и твои силы должны будут многократно возрасти, как только мы войдем в Хаббад, но надо суметь их правильно использовать. Я знаю, не сочти это за новую обиду, что ты полагаешь, будто боги отвернулись от тебя из-за того, что ты отказался последовать указанным ими путем. Так же не укрылось от меня, что ты не испытываешь подлинного божественного вдохновения, проводя свои службы, а только лишь симулируешь его, но я уверен, что стоит тебе войти в вечный источник сил, поддерживавший культ на протяжении долгих веков, стоит тебе войти в твой храм, как вдохновение снизойдет на тебя. Ты можешь сколько угодно корить себя за неправильный выбор, можешь даже иметь на меня за это зуб, но свершенного — не изменить. Тебе надо сделать так, чтобы в другой раз ошибка не повторилась. Возроди культ, вдохни в него жизнь, поверни людей к богам — и твоя жизнь пройдет недаром. На совершении ошибок жизнь не кончается, надо уметь находить в себе силы их исправлять. Я верю в тебя, поверь в себя и ты. А что касается меня, я помогу, чем смогу. Восстановим храм, воссоздадим подлинный институт жречества. Все твои проекты будут иметь статус первостепенной важности, получать режим максимального благоприятствования. И последнее, тебе надо будет проработать пути, которыми донести слова богов до мондарков. Сделай это — и ты навсегда войдешь в историю. Короче, я не предлагаю тебе пути, усыпанного лаврами, я предлагаю тернистый путь трудов и борьбы, но зачем же нам жить, как не для этого. Ты можешь принять предложение, можешь отвергнуть. Давить на тебя я не буду. С ответом — тоже не торопись. Подумай, а завтра мы снова встретимся и решим окончательно. Добро?