Чтение онлайн

Но это все было потом. А начинался английский период жизни Хайека с приглашения читать лекции в Лондонской школе экономики (ЛШЭ), которое он получил в 1931 г. от своего ровесника — декана Лайонела Роббинса.

Роббинс был по-своему уникальным человеком. Он так и не вошел в число корифеев экономической мысли, но стал, пожалуй, одним из главных организаторов науки XX века. В то время когда Кембридж во главе с Кейнсом блистал новизной своих интервенционистских идей, Роббинс уже формировал центр экономической мысли, значение которого стало ясно лишь к концу столетия.

Молодежь из ЛШЭ атаковала Кембридж с либеральных позиций уже в то время, когда идеи еще далеко не старого Кейнса казались последним словом науки. Это наступление было вдвойне необычным в стране традиций, где наука с незапамятных времен оставалась прерогативой лишь Оксфорда и Кембриджа.

Хайек принял приглашение Роббинса поработать в Лондоне и в течение последующих 20 лет жил в Англии. Начал он новый этап своей жизни с визита в Кембридж, где заявил об ошибочности взглядов Кейнса перед аудиторией, наполненной его восторженными почитателями.

Подобный шаг можно было бы счесть самоубийственным для карьеры австрийца, если бы не возможность работать в ЛШЭ, где обстановка была принципиально иной. Там собрались люди, которых волновала проблема сохранения свободы, а не вопрос о том, как улучшить мир. Хайек с его склонностью размышлять, а не вдалбливать свои идеи оказался в центре узкого кружка лондонских интеллектуалов.

Но сломить триумфальное наступление Кейнса им оказалось не под силу. Несмотря на то что либералы были в среднем моложе своих соперников, общественное мнение записывало их в число ретроградов, как бы глядящих на XX век из XIX. Кстати, в России, пришедшей к Кейнсу от Маркса, да еще и с опозданием на десятки лет, такой взгляд на неолиберализм сохранился вплоть до наших дней.

Биться лбом о каменную стену всепобеждающего этатизма было тяжело, но все же для Хайека 30-е гг. были, наверное, счастливым временем. Он жил в лондонском пригороде на скромное профессорское жалование, занимался наукой и растил двоих детей, скептически наблюдая за бурным восхождением Кейнса, практически уже не преподававшего и целиком погруженного в большую политику.

В 1939 г. — спустя три года после появления великой «Общей теории…» Кейнса, Хайек издал книгу, демонстрирующую опасность государственного вмешательства в монетарную политику. Ее практически никто не заметил.

С началом войны ЛШЭ была эвакуирована в Кембридж. Находясь на «вражеской территории», Хайек внезапно сменил тактику борьбы и впервые написал популярную книгу о триумфальном наступлении коллективизма.

«Дорога к рабству» затрагивала ту же тематику, что и «Социализм», написанный почти на четверть века раньше. Но Хайек в отличие от Мизеса сразу взял быка за рога. В 1922 г. социализм был все же маргинальным явлением, не слишком беспокоящим публику. Теперь же исследователю удалось нарисовать страшную картину, в которой различные направления коллективизма смыкались воедино, покрывая практически всю Европу тоталитарной оболочкой.

Это был блестящий ход. В 1944 г., когда свободный мир оказался обречен на то, чтобы выбирать, поглотят ли его коммунизм или фашизм, либеральный призыв, обращенный к широким массам, был услышан. Особого успеха «Дорога к рабству» добилась в США, где сокращенное издание проштудировали сотни тысяч читателей.

Хайек тут же решил закрепить успех. Он стал не только главным пропагандистом, но и главным организатором либерального процесса во всем мире. В своем любимом Тироле Хайек начал проводить регулярные летние школы. Но еще более важным делом стало создание в 1947 г. в местечке Монт Пелерин на берегу Женевского озера международного общества, объединившего немногих разбросанных по миру и практически изолированных друг от друга ученых-либералов.

Помимо Мизеса и Роббинса в обществе «Монт Пелерин» оказались Карл Поппер, Вальтер Ойкен, Вильгельм Рёпке, Бертран де Жувенель, Уолтер Липпман — люди, каждый из которых стал целым явлением в мире либерализма. В «Монт Пелерин» начал блистать молодой Милтон Фридман. Заглядывал туда и умудренный опытом Людвиг Эрхард — единственный либерал, обладавший в то время серьезными властными полномочиями. Но душой и главным организатором всего международного либерального процесса был, конечно, Хайек.

Ни один экономист мира никогда не приобретал такой известности, как та, что внезапно свалилась на Хайека. Даже Адам Смит шел в свое время к массам через университетские кафедры. Хайек же обратился к обществу напрямую. Он мигом покорил пугливого обывателя, но в этой быстроте натиска крылась и будущая трагедия.

Успех был недолог. Хайек в отличие от Кейнса пошел к массам прямым путем, и путь этот, как часто бывает, оказался более длинным.

После войны рост благосостояния американцев и европейцев снял страх перед государственным вмешательством в экономику. В то же время научная общественность, и без того преклонявшаяся перед «заумным» творческим наследием Кейнса, перевела Хайека из-за «Дороги к рабству» в разряд публицистов. Для миллионов студентов 50-60-х гг. Хайек не существовал. Следовательно, он перестал существовать и для общества в целом.

Теперь уже было неважно, что Хайек интенсивно трудился над книгами, выдержанными в том стиле, которого требовала официальная наука. В Европе он свою научную битву проиграл. Ему снова приходилось бежать на Запад в поисках того места, где еще возможна свободная мысль.

Положение осложнялось тем, что после развода и новой женитьбы Хайек потерял многих своих европейских друзей, в т.ч. Роббинса. Новая жизнь казалась возможной за океаном, и в 1950 г. Хайек обосновался в Чикаго.

Все пути вели тогда в Америку. Много австрийских либералов после гитлеровского аншлюза пересекло океан, а с 1940 г. в Нью-Йорке обосновался даже сам Мизес. Во время войны он, как и Хайек, пережил недолгий взлет популярности и, в частности, опубликовал серию статей на страницах The New York Times.

А в конце 40-х гг. он организовал в Нью-Йоркском университете семинар по образцу того, который питал в начале 20-х гг. венский либерализм. Молодежь стекалась под знамена свободы, и, казалось, что не все еще потеряно.

Для таких людей, как Мизес и Хайек, скитания по всему миру определялись не только поиском куска хлеба или бегством от преследований нацизма. Либералы были глобалистами по своей натуре. Они не признавали границ в интеллектуальном общении, как не признавали границ в движении капиталов и товаров.

Тот образ жизни, который стал обычным для миллионов жителей Запада к концу столетия, Мизес и Хайек опробовали на себе еще в середине XX века. Их гнали из одного места, они с радостью открывали для себя новые университеты. Их вытесняли из экономики, они открывали для себя новые научные горизонты.