Модный Лондон. Одежда и современный мегаполис
Шрифт:
На Олд-Бонд-стрит был представлен самый полный набор различных магазинов, которые поражали таких мужчин, как Вермон. Эта улица возникла в результате спекуляции недвижимостью, которой занимался сэр Томас Бонд после того, как в 1686 году на Пиккадилли был разрушен Клэрендон-хаус. Убегая на север среди полей в продолжение всего последующего столетия, к 1700 году она была расширена за пределы Клиффорд-стрит, где образовала Нью-Бонд-стрит, и достигла Оксфорд-стрит к 1721 году. К концу 1830-х годов она уже прочно ассоциировалась с мужчинами и элитой – к этому времени на Олд-Бонд-стрит насчитывались уже три компании, занимающиеся офицерской униформой, оружием, золотыми и серебряными позументами, придававшими требуемый элемент «показного блеска» костюму любого уважающего себя гвардейца. Четыре гражданских портных занимались основными элементами гардероба денди, в то время как один портной, занимающийся бриджами, один обувщик, два чулочника, два парфюмера и три шляпника изготовляли необходимые аксессуары. Прочие магазины предоставляли широкий выбор товаров, также необходимых для того, чтобы поддерживать лондонский праздный образ жизни. Торговцы вином и кофе, молочники, продавцы рыбы, пекари и мясники снабжали продуктовые кладовые аристократических домов, в то время как продавцы ковров и фарфора, обойщики, торговцы лампами и изготовители экипажей следили за тем, чтобы интерьер и поставляемые услуги отвечали моде. Помимо всех этих необходимостей, улица также привлекала тех, кто искал предметы традиционного джентльменского коллекционирования. Там, где не моделировали гардеробную, гостиную и столовую, обретались продавцы эстампов, торговцы картинами и несколько продавцов книг. По мере того как Олд-Бонд-стрит сменялась Нью-Бонд-стрит, усиливалась специализация: производители туалетных столиков, ювелиры, оружейники, седельник, прокатчик лошадей, производители зонтов, часовщик, изготовитель походного снаряжения, продавец экзотических безделушек, ножовщик и табачник боролись за клиентов с новыми портными, шляпниками и поставщиками книг и гравюр. Пара лавок модисток напоминали о том, что в мире существуют еще и женщины – им суждено будет завладеть этой улицей к концу XIX века, хотя может создаться впечатление, что утонченная репутация этой улицы, возникшая в начале XVII века, без изменений сохранилась и в XX веке [45] . С впечатлениями Вермона сходен панегирик «Дорогой улице» [46] , опубликованный в 1937 году в журнале Country Life, слышится слабое эхо впечатлений Вермона:
45
Vermont. London & Paris. Pp. 20–21.
46
Wheatley H. Bond Street Old and New 1686–1911. London: Fine Art Society, 1911. P. 29.
На этой узкой, слегка изогнутой улице с ее постоянной процессией блестящих автомобилей и интересных людей сохранилось нечто, делающее торговлю почетным занятием, а не просто обменом денег на товар. Это можно почувствовать у витрин, в которых может демонстрироваться всего одна вещь, но это будет произведение искусства… Бонд-стрит романтична, потому что предполагает искусное мастерство и покупателя-знатока, потому что не все ее товары вывалены на витрины [47] .
47
Dear Street – так называет Бонд-стрит лорд Литтон в стихотворении «Сиамские близнецы» (Lord Lytton. Siamese Twins. 1831. P. 160). (Прим. пер.)
Если Бонд-стрит извлекала выгоду из своих полных вкуса фасадов (сюда не относятся вульгарные витрины продавцов эстампов) и того, что она прочно ассоциируется с «аристократическим» режимом потребления, улицы, прилегающие к Сэвил-роу с востока, были более скромными в своей приверженности исключительно произведениям дендистского искусства. Настолько, что несведущий фланер времен Регентства, блуждающий по лабиринту мостовых между Мейфэром и новой Риджент-стрит, легко мог бы не узнать об их существовании. Отчасти это связано с традицией, согласно которой в те времена портной приходил домой к клиенту, а не наоборот, а также с незримостью пошивного процесса, в котором закройщики, гладильщики и швеи были заточены в мастерские, расположенные в подвалах или на вторых этажах. Cитуация усугублялась географическим влиянием Риджент-стрит на общество. По мере того как запад и восток все четче разделялись на зоны потребления и производства, «нечистое» дело пошива, на котором был построен бизнес портных, неизбежно стало перемещаться в сторону более дешевой арендной платы и рабочих рук Сохо, подальше от изысков Парк-лейн. К тому же в то время идея витрины казалась портным, работающим для высших слоев общества, неуместной и даже вульгарной. Репутации строились на рекомендациях узкого круга знатоков одежды, а не на броских витринах. В эпоху, предшествующую появлению массовых профессиональных журналов, рекламирование и презентация заключались в демонстрации качества готовой продукции, которую надевал напоказ должным образом титулованный клиент, что требовало хорошего знания текущих вкусов аристократов и превосходного, интуитивного понимания уклада и привычек богачей [48] . Поэтому большая концентрация портных в пределах старого района Берлингтон, с его либеральной россыпью арендаторов благородного происхождения, неудивительна.
48
Dear Street. Country Life. 1 May 1937.
Мейер с Кондуит-стрит, Швейцер и Дэвидсон с Корк-стрит и Уэстон с Олд-Бонд-стрит от своих домов с медными табличками могли за десять минут дойти пешком до дома Браммела на Честерфилд-стрит, чтобы устроить обычную примерку или доставить очередную обновку [49] . В числе местных клиентов, известных расточительными привычками и новаторскими вкусами, был, в частности, грубиян лорд Бэрримор, байронический монстр, имевший возмутительное и пошлое увлечение выездкой. Под его руководством на Сэвил-роу был учрежден небольшой театр, где в 1790-х годах устраивались аристократические любительские представления, привлекавшие внимание литературной и театральной богемы, например Эдмунда Кина, актерского семейства Кембл, Ричарда Шеридана и самого Байрона. Лорд Элванли, последовав примеру Браммела в выборе жилья и манеры развлекаться, обосновался неподалеку, на Парк-стрит (за углом Честерфилд-стрит). Изысканные вечеринки Элванли особенно славились великолепными абрикосовыми пирогами. Непосредственный преемник Браммела, граф д’Орсе, также приходил в этот район Сент-Джеймса пополнять свой гардероб. Его портной Крид располагался по адресу Кондуит-стрит, 33, и вместе с Джорджем Стултцем, основавшим дело на Клиффорд-стрит в 1809 году, они укрепили репутацию этого района как Мекки щеголей.
49
Портные Сэвил-роу продолжали сопротивляться печатной рекламе в течение XIX и XX вв. Агрессивный маркетинг стал больше ассоциироваться с производителями готового платья, и его старались избежать любой ценой.
Такое сосредоточение законодателей мод было губительным для мест, за которыми ранее уже закрепилась слава территории модного потребления, и оно демонстрирует, как представления о моде разнились, шла ли речь о причудах непостоянного бонтона или об «официальном» понимании, скованном поступью развития мегаполиса. К примеру, улица Сент-Джеймс с ее сверхреспектабельными клубами и благородными поставщиками традиционной мужской провизии к концу XVIII века стала более тесно ассоциироваться со старой гвардией как в отношении политики, так и в отношении моды. После того как Чарльз Фокс, Принц Регент и Бо Браммел перенесли свои покупательские привязанности на север от Пиккадилли, книги заказов торговцев Сент-Джеймс-стрит, например шляпника Джеймса Локка, стали заполняться за счет более реакционной клиентуры; ирония заключается в том, что выживание подобных фирм обеспечили внешне консервативные правила одеваться, установленные Браммелом [50] . Определения того, что должно стать модным, возникали в результате непримиримого противостояния между критериями, установленными традиционными охранителями социальной и политической власти – правящей элитой, – и заявлениями более молодого городского поколения, пренебрегающего авторитетами и самовластно утверждающего свой взгляд на моду. Тем не менее уже в 1821 году журналист Пирс Иган, составляя яркий портрет модного сообщества столицы для «Жизни в Лондоне», очевидным образом пренебрегает симпатиями той или иной части потребителей, вдохновляясь щедротами розничного сектора, меняющейся структурой строений, пространств и населения и растущей славой богатого ресурсами Вест-Энда в той же мере, в какой и предписаниями любого из диктаторов вкуса. Знаменитый текст Игана, в котором фигурируют энергичные герои Джерри Хоторн и Том Коринфянин, в самом деле на свой разбитной манер прославляет новое многообразие Лондона. Он сочетал в себе простонародность и изысканность, поэтому покорил народное воображение настолько, что его эпизоды были адаптированы для сцены в четырех различных версиях, самая популярная из которых выдержала в театре Адельфи более 300 показов [51] . Как и свидетельствовало подобное возбуждение, множащиеся атрибуты и желания мужской моды и удлиняющиеся столичные улицы переплелись друг с другом в более общем смысле, вероятно, вследствие растущей конкуренции за право обладать манящим чувством нового лондонского стиля:
50
Walker R. The Savile Row Story. London: Prion, 1988. P. 22.
51
Whitbourn F. Mr Lock of St James Street. London: Heinemann, 1971. Pp. 60–63.
Действительно, мегаполис – это полная ЦИКЛОПЕДИЯ, в которой каждый мужчина даже самых религиозных и строгих нравов, принадлежащий к любому вероисповеданию, может найти что-нибудь, радующее его желудок, соответствующее его вкусам, кошельку, расширяющее его знания и создающее у него ощущение довольства и уюта… Действительно, любая ПЛОЩАДЬ в мегаполисе – это род карты, которую стоит исследовать, если источником любопытства посетителя являются богатства и титулы. В Лондоне нет улиц как таковых, его улицы можно сравнить с большим или маленьким сообщением, изобилующим анекдотами, происшествиями и диковинами… и даже в самом бедном подвале есть те или иные черты, созвучные манерам и чувствам этого великого города, которые можно описать в блокноте и в последующий период пересмотреть с большим удовольствием и удовлетворением [52] .
52
Adburgham A. Silver Fork Society: Fashionable Life and Literature from 1814–1840. London: Constable, 1983. P. 60. Также см.: Dart G. Flash Style: Pierce Egan and Literary London 1820–1828 // History Workshop Journal. 51. Spring 2001. Pp. 181–205.
Модная идентичность денди
Теперь я чувствую себя вынужденным описать ради потомков породу денди 1820 года. Денди получился от самолюбивого Притворства – его матери, его праматерью был Петиметр, или Макарони, прапраматерью – Фривольность, прапрапраматерью – Наглость, Пижонство, а самым ранним предком была Хитрость. Его дядя Бесстыдство – а трое братьев Лукавство, Обман и Вранье! А еще они породнились с обширным родом Шафлтонов. Действительно, это создание, напоминающее шляпную коробку, настолько уверенно возглавило шествие модников, что франты совершенно от них отстали; хлыщи исчезли; вертопраха нигде было не сыскать; ферты устарели; фата невозможно было встретить; пижоны потерялись без вожака, устыженные и притихшие. Триумф праздновал только Прожигатель Жизни – его превосходство было столь неподдельным, что он затыкал любую подделку за пояс [53] .
53
Egan P. Life in London. London: Sherwood, Neely & Jones, 1821. Pp. 23–24.
Идея денди стала чем-то вроде трюизма, он стал всем известным актером на культурной сцене начала XIX века и общим символом всевозможных литературных, артистических, философских и социальных событий. Но стоит остановиться и переосмыслить то, в какой зависимости от позиционирования Лондона как сердца мужских модных интересов, материальных и иного рода, находился этот сибаритствующий персонаж. Как становится ясно из описания Игана, его повсеместное присутствие в течение 1810-х годов было подкреплено более давней генеалогией лондонских типов, вплоть до повес и пижонов XVII века, царивших в кофейнях и часто встречавшихся в списке действующих лиц в драме периода Реставрации. Это были распутные аристократы, чья идентичность строилась вокруг их любовных достижений, остроумия и поразительной любви к самым крайним проявлениям современного гардероба; лихо завитые парики, огромные кружевные манжеты, «странно» раскрашенные жилеты и каблуки головокружительной высоты символизировали безответственность и избыточность. Ближе к денди по времени были макарони, которые использовали одежду для того, чтобы обозначить свои политические и сексуальные предпочтения и пошатнуть установленный порядок вещей. Как показал Питер Макнил, макарони, тщательно контролируя внешний вид, эксплуатировали расслабленность и изысканность как ассоциацию с континентальными вкусами, чтобы подорвать целый ряд принятых представлений и предписаний, касающихся различных спорных социальных и экономических вопросов: от допустимых гендерных ролей до прерогатив короны [54] . Облегающие костюмы пастельных цветов, небольшие шляпы и чрезмерный макияж породили дискуссию о внешнем характере этого влияния. Это был стиль одежды и поведения, который, хотя и зародился в Лондоне, казался пришедшим из других сфер. Реальные и изображенные умонастроения этих новаторов были тесно связаны с описанной Иганом обновленной версией, а их большая женственность компрометировала мужественность их более поздних последователей. Однако возникший идеал ставится на голову выше предыдущих, что являет собой очевидный пример патриотического рвения, которое позиционировало молодого модного жителя Вест-Энда с его скромным, но усовершенствованным гардеробом с Мейфэра и «здоровым» интересом к развлечениям в танцевальном зале, на боксерском ринге и на скачках, как нового прожигателя жизни – коринфянина в современной версии Древнего Рима.
54
Ibid. P. 42.
Тот факт, что новый денди был непосредственным плодом коммерческого ренессанса Лондона, а не просто абстрактным порождением сатирического пера, становится понятным благодаря различным комментариям, в которых рассматриваются физические сложности, с которыми он сталкивается, а также усилия, которые он предпринимает, чтобы облачиться в должное платье и должным образом отклониться от нормы [55] . Так, во многих описаниях стиля жизни модных молодых лондонцев этого периода портной и чулочник были либо ценными проводниками по новой территории модного города, либо жадными лакеями, поскольку их благосостояние зависело от трат их экстравагантных клиентов. В анонимных «Мемуарах фланера» (1800) некий мистер Димити с Пиккадилли представлен как проницательный интерпретатор модного, торговец, чье близкое знакомство с причудами дендизма необходимо для поддержания уютного мещанского дома:
55
McNeil. Macaroni Masculinities. Также см.: Ogborn M. Spaces of Modernity: London’s Geographies 1680–1780. N.Y.: Guilford Press, 1998. Pp. 133–142.
Когда я впервые пришел к этому продавцу белых галстуков и белого полотна, он отвел меня в сторону и весьма откровенно заметил: «Я всегда стремился нанимать смышленых и хитрых ребят к себе в лавку, поэтому я полагаю, что ты будешь следовать установившимся максимам, а звучат они так: „Заманивай всех, кого можешь, но не давай никому заманить себя. Старайся показать превосходную сторону товара и всегда предлагай две цены“». А иначе на что бы сосед мой Фрот, галантерейщик, содержал свой кабриолет и загородный дом в Ньюингтон Батс? И разве мог бы я сам позволить себе фаэтон и виллу в Хаммерсмите? [56]
56
См.: Butler M. Culture’s Medium: The Role of the Review // S. Curran (ed.). The Cambridge Companion to British Romanticism. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. Pp. 145–146.
Представление о том, что стандарты моды были в равной степени под контролем торговцев и находились в руках элитарных потребителей, вызывало озабоченность, которую также можно обнаружить на страницах «Английского соглядатая», еще одного отчета о жизни мегаполиса, конкурирующего с текстом Игана и опубликованного четыре года спустя, в 1826 году. Его автор, Чарльз Моллой Уэстмекотт, писавший под псевдонимом Бернард Блэкментл, использовал те же приемы и подробно описал разнообразие лондонских мест в рассказе о том, как опытный повеса знакомит провинциального новичка со столицей. Оба этих описания были проиллюстрированы одним иллюстратором – Робертом Крукшенком. По тону, однако, текст Блэкментла меньше напоминал экстравагантный гимн высшего и низшего общества, а скорее рассказывал об аморальности нового праздного класса, который автор мог наблюдать в салонах и гостиных Вест-Энда. Знание в области моды было той ценностью, которая сохраняла статус независимости от класса, что колебало старый социальный порядок. Как жаловался один из персонажей Блэкментла: