Чтение онлайн

Эта новая земля никогда не обозначалась отчетливо. Низкий туман, исходивший, по-видимому, от открытой воды, скрывал очертания берегов. Мы видели только верхние склоны. Отчетливо наблюдались два массива земли. Самый южный мыс южного массива находился по пеленгу один румб от веста к зюйду, однако еще дальше к югу тоже угадывались неясные признаки существования земли. Самый северный мыс того же массива просматривался по пеленгу один румб от веста к норду. Севернее четко обозначался разрыв миль на 15–20, а за ним, за 85-й параллелью, на норд-весте простирался северный массив. Все это побережье, положенное на карту, тянулось вдоль 102-го меридиана приблизительно параллельно нашему маршруту. Временами некоторые признаки указывали на существование двух других островов. Тем не менее мы наблюдали эту землю настолько редко, что так и не смогли определить, состояла ли она из островов или же из обширного цельного массива. Это едва видимое побережье своими характерными горами и долинами напоминало остров Аксель-Хейберг. Я оценил высоту ближайшего побережья примерно в тысячу футов, и мне казалось, что оно покрыто льдами. Я записал на карте название: «Земля Брэдли» — в честь Джона Ар. Брэдли, благодаря щедрости которого стала возможной первая стадия экспедиции. Открытие этой земли в самый нужный момент сыграло роль положительного заряда, который ободрил нас в наших усилиях, сгладив отрицательный эффект, вызванный неделей, насыщенной штормами и всяческими трудностями.

Хотя я смотрел на эту землю с любопытством и вожделением, все же полюс оставался для меня вершиной моего честолюбия. Мои «мальчики» не были, как я, помешаны на полюсе, но я сказал им, что на обратном пути мы, возможно, наведаемся на эту землю. Больше мы ее никогда не видели. Эта земля послужила для нас удобной вехой, так как начиная с того времени мы отсчитывали от нее пройденное расстояние. Хорошее полуденное наблюдение показало, что мы находимся на широте 84°50 и долготе 95°36 . Мы преодолели вторую сотню миль от Свартенвога. До зовущей меня таинственной цели оставалось еще около 300 миль.

Второе дыхание. Земля Брэдли остается позади. Каким был мир до сотворения человека. Гримасы полуночного солнца. Наши страдания. Невероятные усилия — и еще одна сотня миль позади

31марта, днем, новая земля скрылась в тумане, и как мы ни пытались ее разглядеть на западе, так ничего и не увидели. [119] День за днем, прилагая отчаянные усилия, мы пробивались на север. Сильные ветры, изломанный, неровный лед увеличивали наши трудности. Несколько дней мы продвигались медленно, но в промежутках между штормами, которые бушевали через каждые сутки, нам все же кое-что удалось. Когда на короткое время наступало леденящее душу безмолвие природы, в небе разворачивали свои фантастические картины миражи.

Они словно развлекали нас. Утесы и горные вершины со странными очертаниями, опрокинутые ледяные стены представали перед нами в самой разнообразной расцветке. Нередко нам казалось, что мы снова открываем новую землю, однако при ясной погоде обнаруживали, что обманывались.

Мальчики верили, что «знамения» были признаками реальной земли. Я неутомимо поддерживал в них эту убежденность, так как она не позволяла им впадать в панику перед неизведанным.

3 апреля стрелка барометра оставалась неподвижной, а температура упала. Погода стала устойчивой и довольно ясной, горизонт очистился от дымящихся испарений, и паковый лед засверкал. Теперь в полдень нас окружало ослепительное сияние, а по ночам солнце целовало замерзшее море, спрятавшись за мышиного цвета экраном из облаков и тумана. Небо над нашими головами вспыхивало красками, характерными для приближающихся радостных «двойных» дней.

По мере нашего удаления от Земли Брэдли и продвижения на север подвижка пакового льда, вызванная близостью земли, прекратилась. [120] Поля стали крупнее и причиняли меньше хлопот. Погода улучшилась, температура колебалась от —20° до —50°. Стрелка барометра поднялась и оставалась устойчивой. Днем небо прояснилось, играя красками с большей силой, однако по ночам низкий туман часто заслонял это великолепие, которое сопутствовало погружению солнца за горизонт. Собаки с лаем рвались вперед, и мы быстро продвигались, однако необходимость постоянно волочить нарты и монотонность работы снижали в нас интерес к жизни.

Ледяная пустыня, которая не давала пищи мыслям, выглядела устрашающей. Ничто не изменялось вокруг нас, отодвигался только горизонт. Твердый, надежный ледяной покров, по которому мы шли, постоянно дрейфовал на восток, а вместе с ним дрейфовали и мы.

В конце дневного перехода мы нередко так уставали, что даже не пытались строить иглу; мы попросту располагались с подветренной стороны тороса. Мое натруженное тело молило о сне, однако мозг запрещал смыкать глаза. Мои ребята обладали тем преимуществом, что имели право уснуть. Я завидовал им. Всякий, кому доводилось страдать от бессонницы, когда сон становится невозможным, сможет хоть в какой-то степени представить себе мое состояние. Достичь цели путешествия — эта мысль преследовала меня словно призрак во время моего вечного бдения.

Пока я лежал без сна, мучительно пытаясь уговорить себя вздремнуть, мой мозг работал словно шестерни какого-то механизма. Мои мысли в каком-то головокружительном коловращении возвращались к событиям прошедших дней. Я снова и снова форсировал Большую полынью, барахтался в ледяной воде. Какие только опасности ни обретали форму в моих мыслях, пугая меня. Вместо сна мной овладевал бред, полный страстей и волнений.

За 84-й параллелью мы оказались за пределами доступной для человеческого глаза жизни. В долгие часы бессонницы, пока мои товарищи спали, я думал о том, что едва ли горожанам знакомо ощущение трагической изоляции человека — состояние, постоянное I размышление о котором может привести к сумасшествию. Думаю, что я постиг тоску и безысходность нашего мира, каким он былсразу после сотворения, прежде чем в нем появился человек.

В течение многих дней мы не наблюдали никаких признаков жизни, ни следа животных. На смерзшейся груди океана не было заметно ни единого облачка пара, возникающего от дыхания тюленя. Не обнаруживалась даже микроскопическая жизнь глубин. Мы были совсем одни в этом безжизненном мире. Мы добрались до этого пустынного пространства, медленно, но неуклонно продвигаясь вперед. Отплыв от берегов суровой земли, там, где на задворках цивилизации обитают только рыбаки, мы расстались со сложной жизнью метрополии. Далее, в полудикой датской Гренландии, мы столкнулись с образом жизни, полным примитивной простоты. Еще дальше, в Ултима-Туле, [121] населенной эскимосами, мы словно вернулись к доисторическому способу существования. Углубившись в области, лежащие за пределами посягательства человека, мы достигли полуденного мертвого мира, напрочь лишенного жизни.

По мере того как мы углублялись в эти стерильные просторы, наши ищущие глаза с жадностью обыскивали сумеречные морозные равнины, но не находили там ни крупицы жизни, которая могла бы скрасить пурпурную дорогу смерти. [122]

Во время этих отчаянных маршей, когда мои ноги ступали механически, мои глаза изо всех сил старались отыскать хоть что-нибудь, на чем можно было бы остановить мысли. Я пристально вглядывался в горизонт. Изо дня в день, час за часом я видел только ледяные холмы и обширные равнины, то мертвенно белые, то скучного серого цвета, то покрытые туманным пурпуром, то подернутые золотом, то сверкающие ультрамариновыми озерами, которые словно двигались мне навстречу или проплывали мимо. Это была вечно меняющаяся и в то же время однообразная панорама, которая утомляла глаза точно так же, как это происходит в поезде, когда глядишь из окна вагона на однообразный ландшафт. К счастью, я забыл о боли в ногах, ощущение было такое, будто они несли меня вперед помимо моей воли.

Преодоление расстояний приносило удовлетворение, но какое-то притуплённое. Только катастрофа, неожиданное, ошеломляющее препятствие, страх перед возможным поражением смогли бы пробудить меня к интенсивной умственной деятельности, к эмоциональному отчаянию.

Я становился бессознательной игрушкой собственного честолюбия. Какая-то неосознанная сила, направленная в сторону далекой цели, не требуя от меня волевых усилий, несла вперед мое тело. Иногда в течение долгих минут мое внимание приковывал болтающийся собачий хвост. Это было увлекательной игрой для моего опустошенного воображения. Через час я уже забывал, о чем только что думал. Сегодня я уже не в состоянии вспомнить смутные, затейливые видения, которые вызывались удивительно незначительными явлениями, занимавшими тогда мой ум. Однако солнце все же скрашивало монотонность существования и рисовало в этом осененном самой смертью мире небесные райские цветы, которые не снились даже Аладдину.

Мои чувства временами странно притуплялись. Я слышал скрип нарт. Их острые стальные полозья резали лед, распластывая снег подобно большому разделочному ножу мясника. Я привык к их скрежету. Во время мертвых штилей я с большим вниманием прислушивался к мягкому постукиванию собачьих лап. Иногда мне казалось, что я слышу, как впивается в лед каждый отдельный их коготок, и — не странно ли? — я размышлял только об одном — о собственной амбиции, и это хрустящее твердое постукивание, напоминающее клепку, вызывало во мне восхитительное ощущение продвижения вперед, ощущение преодоления расстояния, приближающего меня к полюсу.