Чтение онлайн

– Умею-умею!

– Приходи, нам вести эфир некому…

В последнюю неделю августа, перед началом нового учебного года, делать все равно было нечего: пришел, и дальше как-то затянуло. Тогда вещание шло всего два часа в день, с 19 до 21 часа. Студия была на Никольской улице, дом 7, бывшей улице 25 октября, триста шагов от Мавзолея, прямо напротив ГУМа. Я это воспринимал как развлечение, денег года два не платили вообще. Первый эфир помню очень хорошо: двадцать восемь лет назад, 24 августа 1990 года, я привел в студию гостя – это была Любовь Петровна Кезина, руководитель Департамента образования г. Москвы. И она была чуть ли не вторым гостем вообще на «Эхе». Ничего страшного в первом эфире не было: я учитель и разговаривал на темы, которые знал очень хорошо – про новый учебный год, наполняемость классов, зарплаты.

Еще восемь лет я одновременно работал и на радио, и в школе. Да, конечно. Но стал терять учительскую квалификацию, потому что не успевал следить за всем. Я начал халтурить. А халтурить я ненавижу. Когда меня избрали главным редактором в 1998 году, я испытал огромное облегчение, потому что понял, что теперь точно не смогу совмещать работу главного редактора и школу. В марте 1998 года меня избрали главредом, а с 1 июня я ушел из школы.

В начале «Эха Москвы», когда друзья позвали помочь им открыть свое радио, в редакции на Никольской все было очень примитивно и очень тесно. Шли звонки, и сразу не было понятно, кто это звонит – слушатель или просто по делам звонок в редакцию. Меня посадили под стол, где я поднимал трубку, слушал, что в эту трубку говорят, и показывал: есть звонок! Тогда человека выводили на пульт. Тридцать пять лет, отличник народного образования, любимый учитель сидит под столом и жестами показывает, что трубку надобно поднимать. Странная была работа, но и продолжалась она недолго – недели две.

Современное «Эхо Москвы» родилось из совсем маленькой радиостанции во время путча августа 1991 года. До этого, правда, была еще одна важная ступень – январские события того же года в Вильнюсе. Ночью Сереже Бунтману позвонили из Вильнюса и сообщили, что в городе танки. Танки в начале 90-х – кто это вообще мог предположить? Он позвонил мне и Корзуну, и мы в восемь утра встретились на Никольской. Шел снежок, я помню… Мы выходили в эфир только вечером, и Корзун предложил посмотреть, какую информацию дает телевидение, тогда полностью государственное. Если говорят про Вильнюс – то мы сейчас разбегаемся, если нет – то выходим в эфир и говорим сами. Мы сидели и смотрели, как на экране что-то пело-танцевало, и он сказал: «Всё. Выходим. Бунтман – за пульт, Венедиктов – в Моссовет, я пошел в литовское постпредство». И это было так обыденно: не было никакого вызова и геройского азарта – обычная работа в необычных обстоятельствах, хотя порой было и страшно, конечно.

Вот так в 1990 году я пришел на «Эхо Москвы» всего на десять дней, а задержался здесь (пока что) на двадцать восемь лет.

Алексей Венедиктов

главный редактор

«Эха Москвы»

19 августа 1991 года утром я оказался в поезде Москва – Рига. Я уехал в отпуск. И поездная бригада сообщила о событиях в Москве. На подъезде к Риге я видел эти танки или боевые машины – они там эшелонами стояли. Поэтому, как только смог, я вернулся в Москву. 20-го и вернулся – хотя билетов и не было. И главред Сережа Корзун сразу же послал меня в Моссовет, где был один из центров сопротивления путчистам. А ночь с 20-го на 21-е – ту самую ночь – я провел в Белом доме. И 21-го весь день был там, 22-го…

Может, потому, что мы уже все были в возрасте, уже пожили при советской власти. Мне сказали идти в Белый дом – я пошел. Сказали бы, что надо брать интервью у бен Ладена – значит надо брать интервью у бен Ладена.

Работали мы на «Эхе Москвы» абсолютно профессионально, хотя я тогда получил свой первый и единственный выговор за то, что у нас в эфире не было членов ГКЧП. То есть освещение получилось однобоким. «А сами путчисты где?» – спрашивал Корзун. Я говорю: «Их не было в Белом доме, Сережа». Он говорит: «Ничего не знаю. Должно быть представлено две стороны». Но я-то был в одном месте. Несправедливый выговор. До сих пор переживаю, хотя уже целых двадцать семь лет прошло.

Сложить какую-то целостную картину из того, что тогда происходило, до сих пор не могу – все видится какими-то урывками, эпизодами, на эмоциях. Возможно, еще и потому, что такой драйв был, пацанский – мы же тогда были пацаны и вели себя соответственно по-пацански.

Вспоминается, как в ночь на 21 августа на четырнадцатом этаже Белого дома мы, четыре журналиста, пьем кофе, свет погашен. Нас предупредили: на крыше напротив снайперы, поэтому сидим под столом на полу и не знаем, что происходит вокруг. Понимаем, что не сегодня завтра, а может, и через пять минут сюда ворвутся, уложат, застрелят, что-то за стеной громыхает… «А до смерти – четыре шага…», как пелось в песне времен войны, и мой друг Сережа Пархоменко, который теперь всем хорошо известен, обращаясь к одному из коллег, говорит: «Слушай, у тебя, я знаю, сахар есть – не поделишься? Я просто несладкий кофе не пью», но тот человек, который сейчас прекраснейшим образом существует на российском телевидении, ответил: «Нет-нет, я сам с сахаром буду…» – и высыпал его себе в чашку… Это был последний сахар. В моих воспоминаниях весь путч на этой «сладкой» истории завязан.

Другая история: я бродил по Белому дому и вдруг наткнулся на Мстислава Ростроповича. Конечно, знал его в лицо, потому что видел по телевизору, и вот смотрю, какой-то знакомый мужик с такой дурой-виолончелью сидит, а у него на плече спит телохранитель – сцена была замечательная.

Вот из таких эпизодиков все и складывалось: никакого героизма – банальная, физически тяжелая работа была. Хасбулатова вывел – ура! Где Ельцин? Давайте его искать – это и была история.

Хасбулатова, тогда председателя Верховного Совета РСФСР, в прямой эфир я исхитрился вывести по «проводу», по телефону: мобильников же не было. Закончилось все, как сейчас помню, в 21:15, я вышел из его кабинета, а охрана, которая в приемной сидела, сказала: «О! Только что по программе «Время» вас показали. Вас закрыли». «А!» – махнул я рукой. Действительно, последний, третий указ ГКЧП посвящался нам – о закрытии «Эха Москвы».

Вообще, за те три дня нас трижды отключали от эфира. Утром 19-го числа в студию зашли представители, видимо, Комитета государственной безопасности и шепотом попросили ведущего Сергея Корзуна выключиться из эфира. Когда ведущий отказался, внезапно через десять минут пропал звук. Потом благодаря действиям российского руководства нас включили в эфир, после чего специальная группа искала то место, где мы присоединились к эфиру. Специальная группа спецслужб – они просто разомкнули провод, который шел от нас к передатчику. Наши техники долго чесали в затылке и придумали выходить по телефонному проводу. Просто телефонная линия соединилась с передатчиком, там воткнули два шнура, связали два узелка и выходили в эфир по телефону. Не надо было выпускать указы по закрытию «Эха Москвы» – мы их сами закрыли!

При этом ГКЧП не был, как сейчас многие представляют, какой-то опереттой. Сохранились их распоряжения и записки – были подготовлены и в разные места направлены спецгруппы, и некоторые командиры высшего звена вокруг председателя КГБ Крючкова говорили, есть документы, подтверждающие это, что «против толпы будем применять оружие». Не было бы это никакой опереттой, если бы офицеры группы «Альфа», причем не руководящие, а из среднего звена, не сказали: «Мы стрелять не будем». И этот архив, к сожалению, до сих пор не весь открыт так же, как не полностью открыт архив Великой Отечественной войны. Но будем надеяться – придет время и для этого…

Несколько лет назад на Украине сделали великую вещь, открыв все архивы КГБ. Поскольку очень много телеграмм шло из Москвы, теперь по украинским архивам можно изучать, как это было. К сожалению, сейчас архивы в России закрываются, вернее, доступ становится все сложнее, да и увольняются архивисты, которые в 90-е годы рассекречивали документы. Но даже тот объем, что уже опубликован, позволяет внимательным, наблюдательным людям, независимо от их политических взглядов, делать свои выводы. Эти выводы могут быть разными, но, прочитав эти документы, игнорировать их уже невозможно.

Судя по документам ГКЧП, их решениям, стенограммам заседаний, справкам, которые они писали, – мы сейчас жили бы в Северной Корее. С одной партией и одним телевизором. Не было бы никакого Интернета. Конечно, может быть, я упрощаю, но из документов, оставшихся после них, следует, что они хотели уйти где-то в 79-й, 80-й год, даже не во времена Андропова – в брежневские времена. Студенты – на сбор урожая, ученые – на сбор урожая… Они просто не понимали, что мир становится другим, и сами ускорили распад СССР.