Мои алмазные радости и тревоги
Шрифт:
Часто пелась в те годы не то чтобы грустная, но и не очень жизнерадостная песня «Зачем забрал, начальник, отпусти!»:
Раз в московском баре мы сидели, (Жора Лавренев туда попал!), И когда порядком окосели, Он нас на Вилюй завербовал В края далекие, гольцы высокие, Где лишь Макар над картами сидит, Без вин, без курева — житья культурного — Искать стране таежный кимберлит.Песня кончалась страстной мольбой к начальнику, чтобы отпустил он завербованных обратно:
К вину и к куреву — житью культурному — Скорее нас, начальник, отпусти!Большой любовью у киндейцев пользовались старинные народные, но в те годы удивительно актуально звучавшие песни «Глухой неведомой тайгою», «По диким степям Забайкалья», «Далеко в стране Иркутской». Как душевно они пелись у костра, посреди самой что ни на есть глухой и неведомой тогда еще тайги. Правду сказать, не менее душевно они звучали и под крышами гостеприимных домов в Нюрбе.
Зажигательно пелась «Бригантина», тогда еще только приобретавшая известность:
Пьем за яростных, за непохожих, За презревших грошевой уют. Вьется по ветру веселый Роджер, Люди Флинта песенки поют!В репертуаре киндейцев были любимые в геологической среде песни «Закури, дорогой, закури», «Я смотрю на костер догорающий», «Я по свету немало хаживал», «Глобус»:
Я не знаю, где встретиться Нам придется с тобой. Глобус крутится, вертится, Словно шар голубой. И мелькают города и страны, Параллели и меридианы, Но таких на нем пунктиров нету, По которым нам бродить по свету.И много других, веселых и грустных, озорных и серьезных, задорных и унылых песен на любой случай жизни, под любое настроение. Но гвоздем репертуара киндейцев была бесподобно исполняемая ими «Бодайбинка»:
Ой да ты, тайга моя густая, Раз увидев, больше не забыть! Ой да ты, девчонка молодая, Нам с тобой друг друга не любить...Бодайбинка так хорошо рифмовалась с Амакинкой. Не случайно потом, через много лет, среди тех, кто навсегда расставался с Амакинской экспедицией, родились такие слова на мотив «Бодайбинки»:
Отшумели годы Амакинки, Мы ушли с Вилюя навсегда.Песни геофизиков пятидесятых годов
Трудно сказать точно когда, но песенная болезнь как-то незаметно перекинулась на буйную ватагу геофизиков, перекочевавшую в Амакинку из Восточной экспедиции Западного геофизического треста. Это была сплоченная «банда» молодых и старых специалистов, главным образом ленинградцев, которых судьба и собственный авантюрный характер собрали под предводительством Петра Николаевича Меньшикова в нюрбинских хотонах в 1955—1956 годах. Было их до полусотни, они были полны сил, энергии, задора и дружны между собой. Праздники и дни рождения справлялись почти еженедельно, при большом стечении гостей, и непременно в сопровождении стихов и песен.
Песни пелись часами, а иногда и ночами — до утра. Репертуар был пестрый и удивительный. Следом за торжественной «Ленинградской застольной» могли запеть «Фай-дули-фай», сразу за серьезной «Песней о нормандских летчиках» можно было услышать «Сюзанну», «Ну-ка, Машка, эх, она каналья!» или «Кузнечик, который коленками назад».
Такую что ли «всеядность» к любой песенной продукции, наверное, трудно понять строгим ценителям музыки, но объяснить ее можно. Почти все тогда были молодыми, общительными, песни буквально так и рвались из груди. А перечень песен, поставляемых штатными композиторами и рекламируемый с экрана кино, был не в пример беднее, чем уже, к примеру, в восьмидесятые годы. Магнитофонная эра еще не наступила.
Битлов, бардов, «Голубых огоньков», конкурсов эстрадных песен не было и в помине. Вот почему пелось все, что случайно попадалось кому-нибудь из амакинских песенников. Конечно, хорошие песни из кинофильмов тут же подхватывались. Например, сразу была взята на вооружение отличная песня из кинофильма «Земля Санникова»:
Призрачно все в этом мире бушующем. Есть только миг, за него и держись. Есть только миг между прошлым и будущим, Именно он называется жизнь.Точно так же сразу была принята «Надежда», пришедшая в Нюрбу то ли с экрана кино, то ли по радиосети:
Надежда — мой компас земной, А удача — награда за смелость. А песни — довольно одной, Чтоб только о доме в ней пелось...В основном же песни привозились из поездок на «дикий запад». Скажем, побывал кто-то из поющих амакинцев в Москве, слышишь, вскоре после его возвращения уже ходит по Нюрбе новая песня. Так появилась, к примеру, «Чува»:
Ой, ты чува, моя чува, тебя люблю я, За твои трудодни — дай поцелую...Или «Охотный ряд»:
Сюда приходят девушки весной, Надев свой самый праздничный наряд. Их не пугает Карла Маркса борода. Охотный ряд, Охотный ряд!..Или как сатирический отклик на лозунги тех оптимистических лет «Чтобы жизнь была легка»:
Друзья, вперед! — догоним США По производству мяса, молока, А после перегоним США По потребленью вин и табака! Нас ждет молочная река и мясные берега, Избыток потребления на душу населения.Привозились песни из курортных мест — из Крыма, с Кавказа. Одно время, например, с удовольствием распевалась «Голубая пижама»:
Снаряженье мое — туфли-лак и панама. Изумляет Сухум мой туристский костюм — голубая пижама!Часто слышалась шуточная, студенческая или туристическая песня про Анапу:
Поеду я в город Анапу, куплю себе черную шляпу И буду сидеть на песке в своей непонятной тоске...Как-то появилась в Нюрбе песня-пародия, сочиненная на стихи известного в те годы поэта, в которых он возмущался безнравственностью молодежи в курортных местах. Стихи его почти дословно цитировались в пародийной песне:
Среди залива Коктебеля лежит роскошная земля — природа, бля, природа, бля, природа! Но портят эту красоту сюда наехавшие тунеядцы, бля, моральные уроды! Вид у девчонки очень гол, куда же смотрит комсомол и школа, бля, и школа, бля, и школа?