Чтение онлайн

— Сербы их здесь чморили нещадно…

И перешёл на шёпот, как ему казалось — так как, я был уверен, его можно было бы слышать, стоя в конце коридора:

— Там, на углу гостиницы, — кивнул он в сторону номера Передельского. — Можно было заказать «шиптарско месо» [122] . Знаешь, что это такое? Объяснить?..

Ночью снилась какая-то бессмыслица, но под утро прояснилось: мы, не помню с каким оператором, берём интервью у премьер-министра Хашима Тачи. Было это в Москве, как я понял — потому что интервью мы делали на Красной площади — и почему-то он отвечал нам по-русски.

На следующий день у нас были запланированы: официальная встреча в российском диппредставительстве в Приштине, официальные переговоры по телефону и одно неофициальное расследование.

Дипломатическое представительство России в Приштине напоминало осаждённую крепость — как по предпринимаемым мерам безопасности, так и по психологическому настроению сотрудников. Нас хорошо приняли, просили обращаться за помощью, «если что». Кстати, дипломаты нас действительно не раз потом выручали — особенно атташе Владислав Курбатский и Андрей Дронов, глава представительства.

— Вам, наверное, местные храмы и оставшиеся православные священники Косова нужны? — спросил нас Андрей Дронов.

— Не совсем. Что у вас вообще сейчас здесь происходит?

— Ждём, что будет. Если албанцы сейчас не получат независимость, пойдут на беспорядки и погромы. Вот, мы тоже готовимся. Вы также будьте здесь осторожны — берегитесь провокаций.

Из объяснений дипломатов стало ясно, что функции диппредставительства свелись лишь к наблюдению, анализу ситуации. Почти никаких реальных рычагов влияния на Приштину не было.

— Если бы только от албанцев зависело — нас из Приштины выдавили бы давно. Америкосы здесь всё контролируют. Обложили нас со всех сторон. Трудно нам.

Днём у меня состоялся разговор с Влорой Читаку, пресс-секретарём премьера Хашима Тачи. Мол, хотим интервью с ним в неформальной обстановке. Эта дама вначале удивилась, потом сама перезвонила и беспокойным голосом сообщила — премьер в курсе нашей просьбы. Думает.

С сербами тоже не всё гладко складывалось. Репортаж не собирался, даже переговоры шли с трудом. Крайняя подозрительность с обеих сторон: албанцы не доверяли нам, потому что мы съёмочная группа из России и не ожидали от нас объективности, а сербам было неприятно, что мы прилетели в Приштину и жили «у албанцев» — обычно все российские коллеги базировались в Белграде. Конечно, это странно звучит, но это так. Подозрительность, привычка вести двойную жизнь, недоверчивость — это всё присуще косоварам. Албанцы привыкли к этому, живя под жёстким управлением сербов. А и те, и другие имели старые исторические традиции подпольной жизни, находясь под турецким владычеством более пяти веков.

Хотя, внешних проявлений какой-либо агрессии я не видел. Много современно, опрятно одетых людей. Водили ещё не совсем как в Европе, но уже не как в Москве или Тегеране. Приштина — тихий провинциальный европейский городок. Особенно к нам хорошо относились в нашем отеле, где мы варварски уничтожали запасы алкоголя: сидели в фойе, недалеко от ресторана и заставляли бегать официантов за «линцурой». Это был наш «штаб», там мы проводили встречи, даже телефонные переговоры оттуда вели. А переговоров и встреч было много. Все, кого мы просили о съёмках, хотели предварительно по несколько раз с нами увидеться, побеседовать, заглянуть в глаза.

Встречались в фойе или ресторане «Гранд-хотеля». Местным это нравилось. Приштинцы — пожилые, молодые — приходили в гостиницу попить местную ракию и кофе. Прямо как на праздник. Сидели за столиками часами, разговаривали и важно потягивали напитки. Говорят, что это традиция осталась ещё от сербов.

Начали наше расследование. Искали семью, друзей, знакомых Шабана Хоти. Он был албанцем, до войны работал профессором Приштинского университета, преподавал там русский язык и литературу. А когда Косово превратилось в «горячую точку», стал работать переводчиком у съёмочных групп из России, со многими журналистами был в очень близких отношениях. Фефилов также с ним дружил — по его словам. Албанские радикалы считали Хоти предателем, потому что тот якобы сотрудничал с сербской полицией. Правда, доказательств этому не было. 20 июля 98-го съёмочная группа РТР [123] (корреспондент — Олег Сафиуллин, оператор Александр Галанов и звукооператор Виктор Мамаев) вместе с Хоти попала в руки одного из отрядов УЧК, партизанившего недалеко от Приштины — между населёнными пунктами Коморан (за ним заканчивалась управляемая сербами территория) и Лапушник. Съёмочная группа на арендованной машине направилась в зону, контролируемую албанскими силами, чтобы сделать с ними интервью, «набрать картинку» и т. д. — но бойцы на КПК у Лапушника не пропустили российских журналистов и переводившего для них албанского профессора, потребовали развернуть машину и уезжать обратно в сторону сербских сил. Олег Сафиуллин, находившийся за рулём, так и сделал, но отъехав несколько сот метров, остановил машину — вышли, вытащили оборудование и начали снимать брошенный у дороги пассажирский автобус, изрешечённый пулями, разбитые дома, окрестности. После этого вышедшие из укрытия другие бойцы УЧК, которые, оказалось, наблюдали за всеми передвижениями съёмочной группы и были очень раздражены их действиями, задержали всех четверых и сопроводили в Лапушник. С профессором россиян разделили сразу же, и продержали в неведении несколько часов. Коллег-журналистов после допросов отпустили (кстати, переводил вопросы и ответы уже сильно избитый — одежда была вся в крови — и очень напуганный Хоти, которого специально приволокли обратно в комнату к россиянам), а профессора увезли в местный концентрационный лагерь и некоторое время содержали там. Предположительно через пять дней — 26 июля — его расстреляли. В числе нескольких других заключённых — из-за начавшегося сербского наступления. Сокамерники по лагерю потом рассказывали, что к Хоти относились очень жестоко, постоянно пытали. Надзиратели УЧК, измываясь над этим пожилым человеком, кричали на него: «Ты и сейчас переводишь для русских журналистов?» Особенно им нравилось прыгать на нем и растаптывать. Останки профессора нашли в братской могиле у Беришских (Berisa) гор, у него были многочисленные переломы — черепа, рёбер, лопатки, позвоночника, бедра и голени. Четверых албанцев — троих надзирателей и начальника Лапушникского концлагеря — международный уголовный трибунал осудил за преступления против человечности — убийства, пытки, жестокое обращение, нарушение законов и обычаев войны. Остальные мучители Хоти наказания избежали.

Кстати, ни один из работавших и друживших с пожилым профессором — от безденежья вынужденно подавшимся к журналистам в переводчики — российских коллег не проявил активность в его поисках и освобождении. «Информационную войну» из-за албанца тоже никто не начал. Дипломатические рычаги использовать не стал. Видимо, для них он был всего лишь переводчик… [124]

Это своё мнение я откровенно высказал Вадиму. Вадиму из-за моего мнения стало грустно.

Кстати, Фефилов утверждал, что у него была похожая история до той июльской трагедии — в июне 98-го года, когда он работал корреспондентом и штатным комментатором телеканала РТР. Тогда их съёмочную группу (собственно его — Вадима Фефилова, оператора Владимира Рыбакова, звукооператора Вячеслава Колпачкова), а также корреспондента «Радио России» Юрия Архипова [125] задержало подразделение УЧК у населённого пункта Малишево, где находился один из командных центров армии косовских албанцев. Это были рядовые бойцы УЧК, видимо, по словам коллеги, люди необразованные и не очень интеллигентные. Нет, бить не стали, не грубили, но, проверив документы у россиян, приказали им следовать за их машиной по просёлочной дороге, по словам коллеги, «куда-то в лес» — возможно, к своему начальству. Помешал бойцам проезжавший мимо какой-то высокий чин УЧК — наверное, понял, к чему может привести задержание иностранных журналистов и потребовал их отпустить. Правда, отобрал фотоаппарат и кассеты. Вадим называл этот инцидент «захватом в плен». Возможно. Таких «пленений» у любого журналиста, побывавшего в зоне боевых действий, наберётся несколько десятков. А в Москве такое «похищение» может случиться с человеком, забывшим дома паспорт. Или просто не понравившимся тому или иному сотруднику милиции. Даже с иностранным журналистом. Да, в Москве. Прямо в центре столицы…

Эти мысли я также неполиткорректно донёс до коллеги. Коллега обиделся.

Вот мы и хотели найти близких, друзей Шабана Хоти, чтобы рассказать его историю — показать, что война, может, закончилась, но её раны остались, последствия ещё не преодолены. Один мой источник, к которому я обращался — местный политик, а в прошлом боец Армии освобождения Косова, но с умеренными взглядами, посоветовал «прекратить поиски». Дескать, Хоти больше нет в живых, а люди, «реально его убившие, отдавшие приказ, очень серьёзные парни, сейчас на хороших должностях». Обычно это предупреждение только подстегнуло бы наше расследование, но не в этом случае, когда нам в короткие сроки необходимо было делать большой репортаж. История Хоти — это серьёзная работа, требующая времени и денег. Так работают в настоящем журналистском расследовании. На серьёзном телеканале.

Но мы всё-таки сделали попытку. В Приштинском университете попросили нас больше туда по этому вопросу не звонить. Городские номера семьи Хоти не отвечали. Попытались найти кабачок в центре Приштины, владелец которого дружил с ним. Вадим с Шабаном гуляли там за месяц до той июльской трагедии. Несколько часов мыкались в предполагаемом районе города, но Вадим так и не вспомнил то место. На этом наш детектив закончился.

В перерывах между нашими поисками ребята решали вопросы с Москвой. Фефилову постоянно звонили проверяющие по поводу Абхазии. Требовали у Вадима, чтобы он попросил владельца сухумского отеля прислать факс — подтвердить расходы съёмочной группы. В сухумском отеле, где номера стоили по 150 долларов в сутки, факса не было, как не было и Интернета. Да и вообще владелец не понимал, что от него хотят «эти москвичи». Потом всё же где-то нашёл аппарат. Мы все долго ему объясняли на какие кнопки нажимать.

С каждым часом эйфория у Фефилова уменьшалась.

— Ты пойми, всё очень серьезно, — пытался он убедить расслабившегося Антона. — Нас нагнут, когда мы в Москву вернёмся.

— Блин, вот они достали. Что они от нас хотят? Мы же не проели эти деньги?!

— Ты понимаешь, Антон, что ничто нас не спасёт? Никто не спасёт!

Фефилов намекал на статус оператора — он был братом главного оператора НТВ Алексея Передельского. Вообще Антон хороший оператор, да и парень занимательный, весёлый. Но эта блатная иерархия на НТВ могла уничтожить любой интерес к работе. Учитывая его статус, операторская координация лоббировала его на хорошие командировки. Была определённая группа операторов, которая в Москве почти не задерживалась. А были операторы, которых в командировку можно было взять, только повоевав с руководством.

Снова звонит Москва. Мол, владелец указал неправильно цены — написал общую сумму, а надо — по каждому проживающему отдельно. Снова переговоры с Сухуми. Ещё один факс пошёл в Москву. Их фраза «Мы понимаем, у вас там [в Косово] какие-то дела ещё есть. Но факс — важнее», — нас потрясла.

— Может на другой телеканал уходить? — подавленным голосом спросил Антон.

— Куда? — возмутился Вадим. — Куда? Скажи?

— Может, на Первый?

— Везде одно и то же. Там хорошо, где нас нет. Лучше оставаться на НТВ.