Чтение онлайн

У них сложилось мнение, что Николай II никогда своих обещаний не исполняет, а потому многие из них, в особенности духовенство, опасались, что, когда пройдет необходимость привлекать их на свою сторону, русское правительство их надует, нисколько не церемонясь с обещаниями великого князя.

Во всяком случае, должен сказать, что за время моего пребывания в Западной Галиции мне с поляками было легко жить, и они очень старательно, без отказов, выполняли все мои требования. Железные дороги, телеграфные и телефонные линии ни разу никем не разрушались, нападения даже на одиночных безоружных солдат наших ни разу не имели места. В свою очередь, я старался всеми силами выказывать им любезность, и думаю, что они нами были более довольны, чем австрийцами.

Например, в Ржешуве накануне Рождества комендант штаба армии мне доложил, что духовенство и население города чрезвычайно огорчены, что ночная служба, которая у католиков всегда бывает накануне Рождества, воспрещена, и раз навсегда строжайшим образом запрещено звонить в церковные колокола.

Я чрезвычайно удивился такому дикому запрещению, тем более что противник был настолько удален от Ржешува, что никаким звоном сигналов подавать колоколами нельзя было. Я потребовал старшего из ксендзов и спросил его, кто запретил ему звонить и молиться Богу. Он мне ответил, что это запрещение исходит от австрийских властей. Я расхохотался и сказал ему, что распоряжение австрийцев меня не касается и что я разрешаю им и звонить и Богу молиться, сколько они хотят, и чем больше, тем лучше.

Что касается еврейского населения, весьма многочисленного в обеих половинах Галиции, то оно при австрийцах имело очень большое значение, было много помещиков-евреев, и русинское и польское население относилось к ним неприязненно. Почти все состоятельные евреи во время нашего наступления бежали, и осталась лишь одна беднота. В общем, евреи были больше расположены к австрийцам по весьма понятной причине.

Но лично я о них ничего дурного за время нашего там нахождения сказать не могу; они были очень услужливы, выполняли все наши требования и вели себя смирно и тихо. Им тоже мною было разрешено молиться, сколько и как угодно, что также привело их в восторг; ни в какие счеты и расчеты между различными национальностями Галиции я не находил нужным вмешиваться, а требовал лишь, чтобы они жили спокойно и выполняли наши приказания, не мешая нам воевать.

Понятно, что, насколько это было возможно, я не допускал грабежа мирных жителей и разных обид, требовал также, чтобы за все, что бралось от населения, было немедленно уплачено деньгами по таксе, утвержденной главнокомандующим; тем не менее должен признать, что, в особенности первое время по переходе через наши границы в Восточной Галиции, несколько городов было сожжено, а усадьбы имений, попадавшихся по пути, по большей части были сожжены или разграблены; виновниками этих беспорядков была, главным образом, наша конница, шедшая впереди, очень часто также сами крестьяне, озлобленные против помещиков, а зачастую и тыловые обозные части.

Последние, невзирая на самые строгие меры, как части нестроевые ускользали от строгого наблюдения и производили грабеж. С крайним сожалением должен сказать, что находились и офицеры, по преимуществу тыловые, которые не брезговали заниматься тем же позорным делом и старались направить награбленные вещи домой в Россию, но этих господ, как только мне удавалось узнать о подобных их деяниях, я немилосердно предавал суду. В Западной Галиции уже таких грабежей не было; пожары в значительной степени уменьшались, и в этом отношении порядка было больше.

Переход в наступление австрийской армии в тылу левого фланга вверенной мне армии с отбросом нашего 12-го корпуса к северу, естественно, поставил 8-ю армию в высшей степени тяжелое положение. Переговорив с начальником штаба армий фронта ген. Алексеевым по прямому проводу, я приказал 10-ю кавалерийскую дивизию форсированным маршем перевести на дорогу к Рошно – Ржешув, чтобы связать этой дивизией 12-й корпус с 24-м, которому, в свою очередь, приказал перестроить фронт с запада, куда они наступали, к югу, а 8-му корпусу мною было приказано тоже форсированным маршем выйти через Тухов и Пильзно – Дембицу на дорогу Ржешув – Кросно в мой резерв.

Одновременно, распоряжением главнокомандующего, 3-я армия стала отходить от Кракова, и ее 10-й корпус также повернул фронтом на юг западнее 24-го корпуса; 12-й корпус в составе трех дивизий пехоты и одной дивизии конницы занимал фланговую позицию на восток от Кросно – Риманов, прикрывая Перемышль. Вместе с тем, мною было приказано командующему 11-й армией выдвинуть одну дивизию пехоты по направлению Санок – Риманов с тем, чтобы возможно быстрее выбросить австрийцев из г. Санка.

В 12-м корпусе, которым я командовал еще в мирное время, состояла 19-я пехотная дивизия, которую я давно знал – еще со времени Турецкой кампании 1877–1878 годов; мне, тогда молодому офицеру, пришлось воевать с ними плечом к плечу, и как тогда, так и в начале настоящей кампании эта дивизия показала отличные боевые качества. В данном же случае, к моему огорчению, она не обнаружила, как мне казалось, достаточной стойкости при наступлении врага. Я был ею недоволен и поэтому перед новым переходом нашим в наступление счел необходимым с нею лично переговорить.

Я приказал выстроить ее в месте ее расположения и поехал к ней. Дивизия в данный момент состояла всего из четырех сводных батальонов, по одному на полк, вместо 16 пехотных батальонов; в каждом из этих батальонов было по 700–800 человек; следовательно, в сущности, дивизия представляла собой всего один полк неполного состава, да и офицеров было немного. Осмотрев дивизию и переговорив с нею, я увидел, что она духом так же крепка, как и раньше, и что причиной постигшей ее неудачи была слишком большая сила противника.

На каждой позиции, на которой она надеялась задержаться, противник с фронта завязывал огневой бой, не наступая, но зато с обоих флангов охватывал дивизию большими силами, и ей все время угрожало полное окружение; вследствие несоразмерности сил дивизии не оставалось иного исхода, как отход с одной позиции на другую. Дивизия принуждена была вести арьергардный бой, который она и выполнила стойко и искусно. Я поблагодарил их за выказанную ими храбрость и распорядительность начальников; я выразил твердую уверенность, что при предстоящих наступлениях с несколько пополненными рядами они покажут противнику, что такое старые кавказские войска.

На другой же день дивизия была пополнена ратниками ополчения, которые были распределены по всем ротам равномерно, и развернулась из четырехбатальонного в восьмибатальонный состав. Несколько дней спустя, т. е. в конце января (1915 г.), при общем переходе 8-й армии в наступление эта дивизия блестяще выполнила свое обещание, стремительно атаковала врага, опрокинула его с маху, взяла обратно Кросно и Риманов и неотступно гнала австро-венгерцев далее к югу. 12-я пехотная и 12-я сибирская стрелковые дивизии не отставали в этом порыве и, охватывая левый фланг противника, заставляли наших врагов почти без задержки уходить назад, теряя по дороге много пленных, часть артиллерии, обозов, всякого оружия и снаряжения.

Таким образом, 12-й корпус отомстил за свою неудачу, в которой не он был виноват, а виновато было то непростительное, невозможное положение, в которое поставило его удивительное стратегическое соображение высшего начальства, не захотевшего принять во внимание никаких резонов. 24-й и 10-й армейские корпуса также выполнили свои задачи, и неприятель был быстро отброшен в Карпаты и должен был опять уступить нам перевалы.

Отраженное нами наступление, как потом выяснилось, велось в значительно больших размерах, чем мы полагали, и преследовало крупные цели: ни более, ни менее как окружение 8-й армии и пленение ее. Ген. Людендорф в изданных им после войны своих воспоминаниях (стр. 103 и 104 русского перевода) говорит: «Генерал фон Конрад [55] стремился к окружению южного русского крыла, имея в виду охватить его из-за Карпат. Для того чтобы выполнить этот план, он сильно разредил свой фронт.