Чтение онлайн

Досадно!

Оглядываешься на папа и на Сережу.

"Видели ли они, что я принял эту кость за русака?"

Папа бодро сидит на своем английском седле с деревянными стременами и курит папиросу, а Сережа запутал сворку и никак не может ее выправить.

"Нет, слава богу, никто не видел, а то было бы стыдно!"

Едем дальше.

Мерный шаг лошади начинает закачивать; дремлется, становится скучно, что ничего не выскакивает, и вдруг, обыкновенно в ту же минуту, когда меньше всего этого ждешь, впереди тебя, шагах в двадцати, как из земли, выскакивает русак.

Собаки увидали его раньше меня, рванулись и уже скачут.

Начинаешь неистово орать: "Ату его, ату его", -- и, не помня себя, изо всех сил колотишь лошадь и летишь.

Собаки спеют, угонка, другая, молодые, азартные Султан и Милка проносятся, догоняют опять, опять, проносятся, и наконец старая мастерица Крылатка, скачущая всегда сбоку, улавливает момент, -- бросок -- и заяц беспомощно кричит, как ребенок, а собаки, впившись в него звездой, начинают растягивать его в разные стороны.

– - Отрыш, отрыш.

Мы подскакиваем, прикалываем зайца, раздаем собакам "пазанки"*, разрывая их по пальцам и бросая нашим любимцам, которые ловят их на лету, и папа учит нас "торочить" русака в седло.

Едем дальше.

После травли стало веселей, подъезжаем к лучшим местам около Ясенок, около Ретипки.

Русаки вскакивают чаще, у каждого из нас есть уже торока1, и мы начинаем мечтать о лисице.

* Пазанки -- последний сустав задней ноги зайца. (Прим. автора.)

103

Лисицы попадаются редко.

Тогда, большей частью, отличается Тумашка, который стар и важен.

Зайцы ему надоели, и за ними скакать он не старается.

Зато за лисицей он скачет изо всех сил, и почти всегда ловит ее он.

Домой мы возвращаемся поздно, часто в темноте.

Выторачиваем зайцев и раскладываем их в передней на полу.

Мама спускается с лестницы с маленькими детьми и ворчит на то, что мы опять окровенили пол, но папа на нашей стороне, и мы на пол не обращаем внимания.

"Что нам какие-то пятна, когда мы затравили восемь русаков и одну лисицу! И устали".

Один раз на охоте папа поссорился с Степой.

Это было около Ягодного, верстах в двадцати от дома.

Степа ехал по редкому березняку.

Из-под него выскочил русак, Степа спустил собак, и мы русака затравили.

Подскакивает папа и начинает горячо упрекать Степу за то, что он травил в лесу.

– - Ведь этак всех собак перебьешь о деревья, разве можно такие вещи делать!

Степа стал возражать, оба загорячились, наговорили друг другу колкостей, и Степа, обидевшись, передал своих собак Сереже, а сам молча поехал домой.

Мы разравнялись по полю и поехали в другую сторону.

Вдруг видим, из-под Степы вскочил русак.

Он вздрогнул, пришпорил лошадь, крикнул: "Ату его", -- хотел было поскакать, но, очевидно вспомнив, что он с Левочкой в ссоре, сдержал свою лошадь (скаковая Фру-Фру) и, не оглядываясь, молча, тихим шагом поехал дальше.

Русак повернул к нам, мы спустили собак и затравили его.

Когда заяц был второчен, папа вспомнил о Степе, и ему стало совестно за свою резкость.

– - Ах, как нехорошо это вышло, ах, как неприятно,-- говорил он, глядя на удаляющуюся в поле точку, надо его догнать. Сережа, догони его и скажи, что я прошу

104

его не сердиться и вернуться, а что русака мы затравили!
– - крикнул он вдогонку, когда Сережа, обрадованный за Степу, пришпорил лошадь и уже поскакал.

Скоро Степа вернулся, и охота продолжалась до вечера весело и без всяких других приключений.

– ---------------

Еще интереснее были охоты по пороше. Волнения начинались еще с вечера.

Утихнет ли погода? Перестанет ли за ночь падать снег? Не подымется ли метель?

Рано утром мы, полуодетые, выбегали в залу и всматривались в горизонт.

Если линия горизонта очерчена ясно -- значит тихо и ехать можно; если горизонт сливается с небом -- значит в поле заметь и ночные следы занесены.

Ждем папа, иногда решаемся послать его будить и наконец собираемся и едем.

Эта охота особенно интересна тем, что по следу русака видишь всю его ночную жизнь.

Видишь его след, когда он с вечера встал и, голодный, спешил на кормежку.

Видишь, как он разрывал занесенные снегом зеленя, срывал попутные полынки, садился, играл и, наконец наевшись и набегавшись, решительно повернул на дневную лежку.

Тут начинаются его хитрости. Он двоит, сметывает, опять двоит или даже троит, опять сметывает, и, наконец убедившись, что он достаточно напутал и скрал след, он выкапывает себе под теплой подветреной межой ямку и ложится.

Наехав на след, надо поднять руку с арапником и таинственно, протяжно засвистеть.

Тогда подъезжают остальные охотники, папа едет впереди по следу и разбирает его, а мы, затаив дыханье и волнуясь, крадемся сзади.

Один раз мы затравили по пороше в один день двенадцать русаков и двух лисиц.

Не помню точно, когда папа бросил охоту. Кажется, что это было в середине восьмидесятых годов, тогда же, когда он сделался вегетарианцем2.

105

Двадцать восьмого октября 1884 года он пишет моей матери из Ясной Поляны: "...поехал верхом, собаки увязались со мной, Агафья Михайловна сказала, что без своры бросятся на скотину, и послала со мной Ваську. Я хотел попробовать свое чувство охоты. Ездить, искать по сорокалетней привычке очень приятно. Но вскочил заяц, и я желал ему успеха. А главное, совестно".

Но и после охотничья страсть в нем не угасала.

Когда, во время прогулки, весной он слышал свист и хорканье вальдшнепа, он прерывал начатый разговор, подымал голову кверху и, с волнением хватая своего собеседника за руку, говорил: "Слушайте, слушайте,-- вальдшнеп, вот он"3.