Чтение онлайн

– Когда я подбежал, уже все горело. Это поджог, – ответил Элиуд, проникнув в суть вопроса. – Сами собой или случайно припасы загореться не могли, потому что костры разводились в отдалении от них и никогда – с наветренной стороны. А днем во время стоянок возле них костров вообще не разводят, потому что едят воины только сменившись с караула, в своем лагере. Это поджог, и я думаю, что знаю, кто виновник…

– Я тоже подозреваю Мардохея, – кивнул Моисей. – Возьми Амосию и сходите за Мардохеем. Я хочу поговорить с ним, прежде чем обвиню его в поджоге.

– Амосию? – удивился Элиуд. – Зачем мне Амосия? Я и сам прекрасно справлюсь! Если Мардохей не захочет идти, то дам ему в ухо, взвалю на плечо и принесу сюда! Амосия пусть занимается своим делом!

– Не надо давать в ухо, – серьезно попросил Моисей, глядя на могучие руки помощника. – А то еще выбьешь из него всю память вместе с разумом. Просто тащи его ко мне, и знаешь что – свяжи-ка ты ему на всякий случай руки, чтобы он не причинил тебе вреда.

Элиуд хмыкнул и многозначительно поиграл бровями, словно интересуясь, какой вред может причинить ему Мардохей.

– Вспомни отравленную стрелу! – нахмурился Моисей, которому не по душе пришлась подобная самонадеянность. – Может, у него есть отравленный кинжал! Одной царапины достаточно для того, чтобы умереть! Будь осторожен!

– Буду! – пообещал Элиуд и ушел.

Он вернулся очень скоро. В шатре еще не успели собраться заново все участники совета – ждали Аарона и старейшин, успокаивавших людей, взволнованных уничтожением запасов еды, которую и без того приходилось экономить.

Вид у вошедшего Элиуда был до крайности взволнованный – лицо раскраснелось, глаза стали больше, крылья носа раздувались, а на скулах так и ходили желваки. «Бежал проклятый предатель!» – подумал Моисей и жестом велел Элиуду выйти из шатра. Чуть позже вышел и сам, причем вышел неторопливо, якобы размять ноги захотелось, и поступил так, чтобы не привлекать ненужного внимания. Когда неприятности сыплются одна за другой, лишняя осторожность не помешает, тем более что Авенир сидел в шатре и настороженно стрелял глазами по сторонам. Непонятно, что именно его взволновало, но что-то явно взволновало. Переживает по поводу порчи запасов? Или что-то другое?

Элиуд стоял шагах в десяти от шатра, повернувшись к нему спиной, и притворялся, что любуется привязанными неподалеку лошадьми. Моисей подошел к нему и тихо спросил:

– Успел убежать?

– Да, – ответил Элиуд. – Туда, откуда не возвращаются – закололся кинжалом. Прямо перед моим приходом. Кровь еще не успела свернуться, но жизнь уже покинула его. Я приказал двоим слоняющимся поблизости воинам охранять вход в шатер, никого туда не пуская. Надо вернуться и обыскать его.

– Закололся кинжалом? – переспросил Моисей. – Так умирают воины, а не писцы. Не у каждого достанет смелости и силы всадить себе в грудь кинжал.

– Он укрепил рукоять в ящичке с мытым песком [26] и упал на острие, – пояснил Элиуд. – Научился, небось, когда служил у фараона. Так убивают себя многие из египтян. Яд не всегда под рукой, в отличие от кинжала. Не понимаю – как он догадался? О том, что кто-то подслушал наш разговор и предупредил его, не может быть и речи, потому что я вышел и пошел к шатру Мардохея очень скорым шагом. Никто бы не успел опередить меня, даже верхом, потому что на лошади пришлось бы ехать в объезд, а я прошел напрямик, между повозками и шатрами. Может, он почувствовал беду?

«Или увидел, как я разговариваю с Датаном и веду его в свой шатер», – подумал Моисей…

Шатер Мардохея и обе повозки с его имуществом Элиуд обыскивал в присутствии Моисея. Самой интересной находкой стал маленький железный ларчик, длиною в ладонь, спрятанный в сундуке с одеждой. Содержимое ларчика было странным – флакон из обожженной глины и глиняной же затычкой, обложенный комочками из нитей, в которых запутались мелкие щепки. Элиуд открыл флакон, понюхал его содержимое, поморщился и протянул флакон Моисею, сказав при этом традиционное египетское присловье:

– Воняет хуже, чем у шакала под хвостом!

Моисей осторожно поднес открытый флакон к носу и подтвердил:

– Да уж, запах отвратительный. Что это такое?

– Не знаю, – покачал головой Элиуд. – Но явно не яд. Яды не бывают такими вонючими, да и Мардохей, будь при нем яд, предпочел бы отравиться, а не падать на кинжал.

Мардохей, перевернутый Элиудом на спину, так и лежал с кинжалом в груди посередине шатра. Моисей еще не решил, как объявить народу о смерти начальника над писцами.

Желая получше познакомиться с находящейся во флаконе жидкостью, Моисей капнул себе на левую ладонь пару капель. Жидкость оказалась мутноватой, а цвет ее по столь малому количеству определить не удалось.

– Заткни пробкой и спрячь, – распорядился Моисей, возвращая флакон Элиуду. – Это какая-то ценная жидкость иначе бы ее не хранили с такими предосторожностями. Покажу Аарону и Иофору, вдруг они ее узнают.

Вдруг левую ладонь обожгло огнем. Моисей вскрикнул, посмотрел на нее и успел заметить мелькнувший язычок пламени. Если бы он не успел передать флакон Элиуду, то непременно бы выронил его от неожиданности. Кожа в том месте, где была жидкость, покраснела, как от ожога.

– Давай-ка выйдем, – сказал Моисей Элиуду. – И ларчик прихвати с собой.

Отойдя от шатра на четыре шага, Моисей взял у Элиуда ларчик, достал оттуда один комок ниток и попросил Элиуда вылить на него несколько капель из флакона.

– Смотри, чтобы не попало на одежду, – предупредил он.

Спустя малое время (Элиуд успел закупорить флакон и положить его в ларчик, но сам ларчик еще не закрыл) нитки вспыхнули огнем.

– Вот тебе и ответ! – сказал Моисей. – А я-то все думал, как Мардохей ухитрился незаметно поджечь припасы, да еще в нескольких местах! Факела у него не было, маленькую жаровню с углями незаметно под одеждой не пронесешь, а тут вот, оказывается, что. Поистине неистощимы на выдумки египетские жрецы!

Народу было объявлено, что начальник над писцами Мардохей, сын Лабана покончил с собой, пребывая в расстройстве по поводу гибели припасов, находившихся под его попечением.

Еды почти не оставалось, люди доедали последние из своих запасов.

– Я видела плохой сон, – сказала Ципора, едва только Моисей, разбуженный звуками труб, открыл глаза.

Она уже встала и подметала пучком ветвей ковер, который скоро предстояло свернуть. Сегодня предстояло идти дальше. Полог шатра был откинут, но обзор закрывала чья-то широкая спина – Амосии или Иеффая.

– Если снятся хорошие сны, то должны сниться и плохие, – сказал Моисей, подшучивая над чрезмерной мнительностью жены.

Пару раз на его памяти, еще во время житья у тестя, случалось так, что, увидев во сне что-то неприятное, Ципора весь день не выходила из дома и ни на шаг не отпускала от себя сыновей. И напрасно было объяснять ей, что сны не обязаны сбываться, или спорить, переубеждая. У жены было мало поводов для настойчивости, но если уж она стояла на своем, то переубедить ее было нельзя. Невысокая худенькая женщина с острым носом и улыбчивым лицом (настоящая птичка, редко кому так подходит имя!) превращалась в расставившего ноги гиппопотама, которого и двадцать воинов не сможет сдвинуть с места.