Мокруха
Шрифт:
После манифеста имени Зеркальных очков и Вакуумных цветов Майкла Суэнвика до публики дошло наконец, что не Гибсоном единым жив киберпанк. Настал-таки день, когда сыны киберпанка стянулись предстать пред фэндомом в силе и славе своей, а между ними пришёл и Джон Ширли. Пациент Зеро. Из написанного Гибсоном и Ширли совместно сходу обычно называют только Принадлежность (кстати, чтоб два раза не вставать: швейцарцы из Gotthard, думаю, вдумчиво вкурили её при съёмках официального клипа на Feel What I Feel), но это не значит, что Пациент Зеро и Граф Зеро мало знакомы. Сам Гибсон вспоминает:
«Я впервые повстречал его в 1977 году. Тогда на нём был утыканный иглами собачий ошейник, и безумных романов его никто толком не вкуривал. Ничего подобного тогда ещё не существовало. Не за что зацепиться: никаких вам штампиков типа киберпанк и всякое такое. Но выйди эти романы в свет только сейчас, со всех сторон раздалось бы: О-о, гляньте-ка сюда! Это круче киберпанка!»
Лучшую сравнительную справку по биографиям киберпанков мрачной первобытной эпохи, когда полное лукошко жанровых премий фэндома собирали Врата Фредерика Пола, даёт Брюс Стерлинг:
«В те дни Уильям Гибсон... пускал на ветер свою юность... в канадских наркопритонах. Я сам был детёнышем инженеров из занавешенного вонючими заводскими дымами городка, и три года в Индии совсем вскружили мне голову... Руди Рюкер тщетно пытался добиться должности профессора математики в Нью-Йорке. Льюис Шайнер в мечтах о Далласе крутил за машинкой романы с крутыми детективами. Но Джон Ширли замаячил на горизонте как комета с пророчеством на борту. Все мы повернули голову в его сторону. И как оказалось, не зря.»
Вот видите, с Шайнером у меня, по идее, больше общего, но, как и Стерлинг, я была ослеплена просиявшей на горизонте кометой Джона Ширли.
Тогда, на излёте Новой Волны, хиппи ещё выбирались в боевые полёты над гнёздами кукушек, но кураторы НФ из далёкой галактики, для маскировки закутавшись в белые халаты, уже тянули в их сторону свои щупальца. Не ведали о том, что вскоре Компьютерная Революция усадит хиппи за виртуальные деки производства Оно-Сендай и укажет кратчайший бэкдор к вознесению для ботанов.
«Не то чтобы у персонажей Джона Ширли шарики за ролики заехали, — комментирует Стерлинг. — нет: они просто не в курсе, где эти ролики вообще купить... Джон Ширли был тогда, в ранние дни, существом, полностью перпендикулярным всем людям Земли.»
Когда Суэнвик применил на практике пользовательское руководство по постмодернизму, на свет явились Ребел Элизабет Мадларк и Гея-Комбайн Вакуумных цветов. А почти за десять лет до того, в И пришёл город, Джон Ширли небрежными мазками набросал ершистое взаимодействие мятущейся, но бесспорно крутой девчонки Кэтц и её ситуативного союзника Стью с коллективным разумом мегаполиса. Даже аватар Сакраменто, прибывшая Стью на выручку, аки ангел Господень в тюрьму к Савлу и Силе, чем-то смутно смахивает на женское воплощение Геи.
Ещё прежде, чем вышла обновлённым и дополненным изданием Песнь под названием Юность, на Amazon кто-то в сердцах отписался под страничкой давнего бумажного издания, что рядом с этой трилогией Ширли Нейромант выглядит детски-комиксовым упражнением на заданную тему. Доберись я до него, глаза бы выцарапала, но анонимного комментатора отчасти можно понять: это на него так подействовала успешная попытка Джона Ширли сломать границы только что сформированного жанра.
В 1992 г. Hardline спрашивали у публики, захваченной нарастающим водоворотом гранжа и хип-хопа: Isn’t my love strong enough, I’m ready to rock you long and rough?
Я помню, конечно, что Hot Cherie введена в музыкальный оборот Streetheart, но в те годы ни киберпанку, ни харду, ни хэви ещё, казалось, ничто не угрожало; зловещие нотки вопрос приобрёл позднее, с кавером от Джоэли и компании. Тем же вопросом могли задаться киберпанки, увидев, как набирает силу и размывает песочные замки Иного Плана новая космическая опера, а вослед ей поднимается буря слипстрима. В начале 1990-х тенденцию уже невозможно было игнорировать, хотя бы и при желании закрыть на неё глаза зеркальными очками; с той поры многие искренне уверены, что ковбои Гибсона из Гипериона — всего лишь выдумка Дэна Симмонса, и заблуждения эти с трудом поддаются лечению. Ответ аудитории — пригодный что в случае Hardline, что в случае киберпанк-тусовки, — я как-то увидела своими глазами.
Был он начертан огненными буквами на затёртом ситилайте, некогда занятом рекламой Marlboro, и гласил: Maybe... you should go and fuck yourself?
Сдвиг парадигмы в фантастике и музыке киберпанки и рокеры восприняли по-разному.
Кто-то бросал сцену и литературу. Кто-то сбивался на бессильные диатрибы, как Джени Лэйн из Warrant, вынужденный раз за разом, с покорностью музыкального автомата, выпекать пирог Cherry Pie. А кто-то, как Виндж, Гибсон, Стерлинг и другие, оставлял пробитые стены жанровой темницы далеко в зеркале заднего вида. И первым указал савлам и силам новую дорогу из Дамаска именно Джон Ширли. К началу 1990-х все три романа Песни под названием Юность уже вышли в свет, а в паруса киберпанка задул Zeitgeist живительной синкретики.
Это не значит, впрочем, что путь самого Ширли был усыпан одними розами; нет, фейнмановский интеграл приходится брать по всем кривым дорожкам пузырьковой камеры.
В Речах Эйрика у Одина спрашивают, с какой стати призвал он конунга Норвегии Эйрика в Вальхаллу, отняв у него победу в сражении, и Всеотец отвечает, что даже ему неведомо, когда Фенрир обратит мрачный взор свой к обители богов.
За Джоном Ширли гналось немало волков; из их челюстей он зачастую вырывал и победы, и поражения.
Так, в Мокрухе сошествие преподобного Гарнера в преисподнюю Южного Централа заставило бы выйти в коридор за сигаретой не только меня, но и, уверена, Данте. Ширли, изживавший Мокрухой собственную зависимость, в нескольких интервью открыто отождествляет себя с Гарнером. То были годы, когда на конвентах Ширли переворачивал столы и разбивал бутылками чужие головы.
А однажды сокрушил чужую бутылку своей собственной головой.
Хотя Ширли-Гарнер в Мокрухе ищет Бога и борется с психическими вампирами, служителем организованного культа его не назовёшь. Если культ в романе кто и воплощает, так это его противники, заражённые эфирными червями. Гарнер же перед лицом смертельной угрозы пытается вспомнить хотя бы одну молитву из Библии — и не может. Не то чтобы Бог у Ширли умер, повинуясь расстрельному приказу Ницше, нет; но Ширли, обращаясь к хоррору, с неизменной убедительностью показывает, как легко влить ядовитое вино в старые мехи организованной религии.
Ярче всего, насколько я берусь судить, у него это получилось в Полном затмении, где христианские фундаменталисты Второго Альянса сползают в беспримесный, жуткий в своей извращённой рациональности, густо замешанный на масс-медийной промывке мозгов технофашизм, а позже — в Ином конце, где аргументы за и против существования Бога бледнеют перед обыденностью переопределённого и разработанного с нуля апокалипсиса — с блэкджеком и шлюхами.