Молчание матерей
Шрифт:
Он даже не оглянулся. Элена сомневалась, что он сказал правду. Он не хуже ее знал, что жителей Каньяды бесполезно просить о содействии. От них не добьешься ничего, кроме пустых отговорок: «Не знаю», «Никого не видел», «Меня там не было»… Сарате просто избегал ее общества. Вот в кого они превращались: в пару, которая не выносит близости и не умеет говорить о том, что важно для обоих.
Проехав улицу Фердинанда IV и оставив позади аляповатое здание Главного общества авторов и издателей, Элена включила радио. Передавали песню Мины Маццини «Небо в комнате», давненько она ее не слышала. Голос Мины и знакомая мелодия перенесли ее в прошлое, на пару минут она снова стала той Эленой, что каждую ночь пропадала в караоке, а потом назначала свидания на парковке. Но сейчас из зеркала заднего вида на нее смотрела другая Элена: морщин вокруг глаз больше, но тьмы во взгляде меньше. Элена знала: частично она обязана этим превращением Михаэле. Она вспомнила, как девочка прижалась теплой щекой к ее ладони и как посмотрела на нее на прощание — пугливым робким взглядом, в котором вот уже несколько недель угадывалась просьба о помощи. Инспектор и сама не заметила, как Михаэла стала центром ее жизни. Но Элене это было по душе: она больше не хотела видеть в зеркале прежнюю версию себя.
В доме в Колонии-де-лос-Картерос Нино Браво пел «Ноэлию», и его голос заполнял всю гостиную. Сарате с банкой пива «Mахоу» в руке молча наблюдал за Сальвадором Сантосом. Асенсьон, жена Сантоса, постоянно ставила ему песни. Она рассказала Сарате, что под «Ноэлию» они с мужем станцевали свой первый танец, и теперь она надеялась, что эта мелодия по-прежнему что-то значит для Сальвадора. Надежда была совершенно несбыточной, но Сарате решил не говорить об этом Асенсьон. Сидящий перед ним в коляске мужчина с болезнью Альцгеймера давно утратил способность ходить и разговаривать; скоро он даже не сможет переваривать пищу. И все же Сарате испытывал потребность иногда навещать своего наставника и второго отца. На стенах гостиной висели фотографии, напоминавшие о временах, когда Сальвадор Сантос был для Анхеля спасательным кругом, за который тот хватался в любой трудной ситуации. На выцветших поляроидных снимках Сантос выглядел полным сил и уверенным в себе. На некоторых фотографиях рядом с ним стоял Эухенио Сарате, его старый товарищ. Невыносимо было переводить взгляд со снимков на то, что осталось от Сантоса.
Сарате не поехал в Каньяда-Реаль: он и правда понимал, что в этом нет смысла. Сейчас ему нужно было просто посидеть в тишине рядом с Сантосом и выпить немного, чтобы притушить пламя, которое пылало у него в душе, грозя перекинуться на окружающих. В последнее время Сарате часто испытывал злость, даже ярость, и много думал о насилии. Однако ему не хотелось никого бить — пусть лучше бьют его. Драка в баре, облава, в конце концов, серьезная ссора с Эленой — сгодилось бы что угодно. Он никак не мог выкинуть это странное желание из головы, хоть и понимал, что это опасно, что нужно себя сдерживать. Поэтому и пришел навестить Сантоса.
Анхель рассказал ему, как разобрался с Антоном и Хулио, убийцами Чески. Сначала задавил Антона, владельца фермы ужасов, а потом, после аварии, куском стекла прирезал Хулио. Сальвадор Сантос мог ответить ему лишь молчанием: ни похвалы за то, что убил двух мерзавцев, не заслуживавших жизни, ни упрека за то, что преступил все мыслимые границы.
Сарате перевел взгляд на стену, точнее на фотографию Сальвадора и Эухенио, своего отца. Что сказал бы ему отец? Наверное, стал бы его стыдиться. Может, влепил бы ему пощечину или сдал полиции, чтобы преступник понес законное наказание.
На прощанье Сарате поцеловал Асенсьон. Он не стал возвращаться в ОКА. На автопилоте добрался до района Карабанчель, где работал в начале своей карьеры, зашел в бар «Ла-Реха», расположенный напротив отделения полиции, и взял пиво. Поздоровался с бывшими сослуживцами. Коста здорово располнел и лишился части волос. Смена у него только закончилась; они с Сарате устроились у барной стойки и со смехом стали вспоминать свои первые совместные дела.
Вот бы вернуться в те времена, снова стать тем амбициозным идеалистом! Сарате увидел в захватанном стекле стакана свое искаженное отражение. Неужели теперь это его настоящее лицо? Неужели, покончив с этими чудовищами, он стал одним из них? Может, честнее будет уйти из полиции, уйти от Элены? Перестать причинять другим боль…
Глава 5
— Какой же ты нудный, Ордуньо!
Он звал ее распутницей, она его — занудой. Они заехали к Рейес домой (она жила в одном из самых маленьких старых особнячков в Эль-Висо, но даже о таком никто из ее коллег-полицейских не мог и мечтать), потому что девушка хотела переодеться перед поездкой по центрам по работе с наркозависимыми. Пока Ордуньо с любопытством озирался — если у тебя такая куча денег, на фига тебе работать в полиции? — Рейес сняла зеленое платье с черепами и надела длинную юбку и шелковую рубашку. Спускаясь по лестнице, она на ходу застегивала пуговицы.
— Я думал, ты наденешь джинсы и футболку.
— Жутко нудный, и чем дальше, тем хуже.
Проходя мимо, она провела рукой по его щеке, и на секунду ему показалось, что сейчас она его поцелует. За ней тянулся сладковатый шлейф духов. Ордуньо уже узнавал его.
В Мадриде десять центров по работе с наркозависимыми. Они решили начать с Пуэнте-де-Вальекас, ближайшего к штрафной стоянке, где обнаружили труп. Оба понимали, что географический подход не обязательно принесет успех: ничто не мешало убийце уйти подальше от места, где он похитил свою жертву, — но откуда-то надо было начинать.
Они стояли возле регистратуры. Ордуньо все еще преследовал аромат духов Рейес, а она показывала сотруднице фотографию убитого, сделанную в морге. Узнать его на снимке было непросто: смерть исказила черты, стерла с лица живость и улыбку. Им не повезло ни в Пуэнте-де-Вальекас, ни в Канильехас, ни в Аргансуэле. Соцработники, взглянув на фотографию — на лицо, искаженное гримасой боли, и открытые глаза, в которых застыло невообразимое страдание, — отрицательно качали головой.
Во всех центрах полицейские действовали по одному сценарию: первым делом спрашивали, кто регистрирует новых пациентов и заполняет карты. В Вильяверде, услышав этот вопрос, их провели в кабинет Сильвии, которая работала здесь всего пять месяцев. Глядя на девушку, трудно было поверить, что она совершеннолетняя: выглядела она лет на пятнадцать-шестнадцать. Рейес показала фотографию.
— О господи…
Наконец-то. Сильвия непроизвольно взмахнула рукой. У нее перехватило дыхание. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя.
— Как его звали? — спросил Ордуньо.
— Херардо… Что произошло? Передоз?
— Почему ты решила, что передоз? Если он ходил к вам, значит, лечился?
Сильвия прикусила губу, размышляя, делиться ли с ними информацией.
— Избавиться от зависимости не так просто. Херардо частенько заглядывал к Бираму.
— Кто такой Бирам?
— А вы точно из полиции? В Вильяверде Бирама знают все, даже новички. Сенегалец, огромный, как шкаф. Он тут рулит наркосбытом. Для прикрытия держит барбершоп. Посторонние туда не суются. Так что случилось с Херардо?
Рейес опередила Ордуньо. Она не стала выкладывать Сильвии все обстоятельства гибели Херардо. Не вдаваясь в подробности, сообщила, что его нашли мертвым в фургоне. Он был без одежды и документов. Они полагают, что это убийство.
— У меня есть его карта… — Сильвия открыла ящик. — Но кому вздумалось его убивать? Он только начал возвращаться к нормальной жизни.
— Ты часто с ним разговаривала?
— Он был одним из немногих, с кем можно было поговорить. Отличался от остальных. Любил рассказывать о новоорлеанском джазе, представляете? Хорошо в нем разбирался. Такие тут нечасто появляются. Он производил впечатление… ну, не знаю. Человека с хорошим образованием. Такой вежливый… Вот.
Сильвия протянула Рейес досье Херардо. В нем была даже копия удостоверения личности.
— Что еще ты можешь о нем сказать?
— Очень скрытный. Тут многие любят распространяться о своей семье, о том, как все у них отлично складывалось, пока они не сели на иглу… Но только не Херардо. Он не был молчуном, просто никогда не рассказывал о себе, о своей жизни. В основном мы с ним говорили о джазе и о детективах. Он обожал Патрицию Хайсмит. Один раз даже принес мне книжку, не помню названия. Я не очень люблю читать.