Чтение онлайн

Они прошли еще минут десять — время тоже ощущалось совершенно реально, и вдруг ветер принес отвратительный, удушливый запах, хотя вокруг казалось чисто, а в ярко-зеленой траве россыпью светились пестрые полевые цветы. Пригасшая было, а скорее, забытая тошнота вновь подкатилась к горлу, и Самохин шел, стараясь дышать ртом. Однако в какой-то момент хватил носом воздух и тут же загнулся пополам от рвотной судороги. Пока его выворачивало, нищенка ушла так далеко, что в высокой траве мелькал лишь ее черный платок.

Когда Самохин догнал ее, то уже принюхался к зловонию и не испытывал ничего, кроме жажды. Сразу же за березняком оказался старый песчаный карьер, наполовину заваленный мусором, и судя по колесам шасси, ребрам фюзеляжей, здесь была свалка аэропорта. В небе кружили птицы — воронье и чайки, какие-то люди, тоже похожие на птиц, рубили остатки самолетов и расковыривали мусорные кучи. Прежде чем скрыться в этой яме, нищенка еще раз махнула рукой, и Самохин стал спускаться по пологому песчаному откосу.

Она привела его к штабелю изношенной резины, в тени от которого друг против друга сидели два человека: нищий с распущенной косичкой и старик. Его сухое лицо, длинные седые волосы, пышные усы и даже глаза — все было охвачено желтизной, но не болезненной, а пегментной, песочной. Нищий при появлении Самохина даже не пошевелился, глядя в одну точку себе под ноги, а старик обернулся, поднял желтые брови и, пожалуй, минуту смотрел неожиданно живыми, с искрой, глазами.

Женщина села рядом со своим спутником и замерла.

— Садись, отдохни. — Старик кивнул на свободный резиновый баллон.

— Здравствуйте, — чуть заторможено произнес Самохин и сел, оказавшись напротив потупленного нищего.

И впервые, близко, крадучись, рассмотрел его. Маленькая голова была не покрыта, реденькие, то ли пушистые от детскости, то ли уже выпавшие от возраста, волосы слиплись в сосульки и раскинулись по плечам, а одна длинная прядь свесилась на лицо, словно перечеркнув его надвое. Он не имел возраста, точнее, время никак не отразилось ни на телосложении, ни на лице. Ему можно было дать и двадцать лет, и семьдесят; в нем, словно сквозь призму, молодость просвечивалась сквозь старость, и наоборот. Он будто бы существовал в неком ином восприятии времени, и это отмечалось во всем — в белой и тонкой кисти еще ребячьей руки, торчащей из длинного рукава, в еще не окрепшей, но уже седой бороде, и особенно в больших, желтоватых глазах: юноша смотрел печальным взором старца…

— Видишь, свалка у нас кругом, — сказал старик. — Раньше только воронье здесь летало, а теперь и чайки. Красивые птицы морские… Все вместе кормятся.

— Это здесь, — отозвался Самохин, чтобы поддержать разговор. — А там еще лес растет, зелень…

— Лес растет, — задумчиво повторил он, ощупывая свои руки. — Так по привычке еще. Люди-то не растут. Ребятишек вон совсем не слыхать…

— Отчего же так? — Самохин охрип от напряжения.

— Детский мор случился. Вымерли все… Фельдшер сказал — скарлатина. А это не скарлатина… Сатана младенцев побил. Всех до единого извел… Да ведь не знал промыслов божьих…

Нищий вдруг медленно поднял голову и веки, обнажив только белки его глаз — зеницы и зрачки выцвели и стерлись напрочь. Он был слепым, однако точно нашел руку Самохина, лежащую на коленях, и чуть сжал неожиданно горячими пальцами.

— Это он благодарит тебя, — словно переводчик, сказал старик.

— За что?..

— За милостыню.

Самохин растерянно замолчал, а нищий убрал с лица прядь волос и, сняв с себя суму, положил ему на колени.

— Возьми суму, тебе отдает, — перевел старик.

— Мне?..

— Там то, что ты ищешь…

Не прикасаясь, Самохин ощущал твердую тяжесть сумы, скрипучую, как битое стекло под сапогом, жажду в горле и некоторое оцепенение мыслей.

— Спасибо, — просипел он.

— Погоди благодарить-то. — Старик распрямился. — Может еще проклинать станешь… Пусть Зоб храм отворит.

— Какой… храм? — не сразу спросил Самохин, поскольку смысл слов его доходил трудно.

— Который запер и сторожит…

— А что с сумой?.. — Самохин посмотрел на нищего.

— Как сам пожелаешь. — за него ответил старик. — Хочешь, отдай Зобу, нет, так оставь себе. Хозяин — барин… Но храм должен быть открытым.

Нищие разом встали, и Самохин непроизвольно вскочил, чуть не уронив суму на землю.

— Ты останься еще, — предупредил старик. — Они пускай идут. Им долго на одном месте не посидеть.

Нищий протянул руку и точно нашел его плечо Он не похлопал, как обычно делают, благословляя в дорогу, а только прикоснулся.

— Это он проводить просит, — пояснил старик.

— Сейчас?..

— Сейчас рано. Сначала надо храм отворить…

Пока они поднимались по склону карьера, Самохину показалось, что наступила полная тишина и оцепенение. Всего — чувств, мыслей, тела, и лишь когда нищие пропали из виду, мир снова обрушился на голову пронзительным криком птиц, стуком топоров и запахом гниения.

— А ты говоришь, еще лес растет. — Вплелся близкий голос старика. — Да вырасти-то успеет ли?.. Он, сатана, всегда в жертву малых ребят берет. Чистые ему нужны, безгрешные, да ведь опять зря младенцев погубил, не угадал… В двадцать шестом году я на заработки в зиму ходил, а возвращаюсь по весне, никого из малых ребят не осталось… У меня их трое было: два парня да девка… Будто ветром унесло. Василиса-то брюхатая была, четвертым. Да ведь кто знал, кого она родить должна…

У Самохина зазвенело в ушах…

Когда он вернулся в аэропорт, этот звон все еще слышался, будто музыкальное сопровождение к неторопливому и глуховатому голосу старика, повествующего о рождении и смерти пророка. Баринова нигде не нашел, и выяснилось, самолет улетел еще три часа назад точно по расписанию, хотя Самохину показалось, что он отсутствовал всего может быть час — полтора.

В первую минуту им овладел комплекс опоздавшего пассажира, мысль засуетилась, как теперь добираться и на чем. Можно было снова пойти к начальнику аэропорта, тем более, теперь знакомому, попроситься на любой транзитный попутный рейс, как в прошлый раз, и он уже было дернулся к служебному входу, но в этот момент ощутил тяжесть сумы у себя на боку и вдруг с каким-то омывающим, освежающим облегчением понял, что сейчас ничего этого не нужно.

С этой ношей вообще можно было никуда не спешить…

Он посидел в сквере, словно насыщаясь этим чувством, с оглядкой засунул руку в суму нищего и только ощупал корешки трех толстых амбарных книг. Было желание достать и хотя бы раскрыть одну, но мимо, в обе стороны, шли откуда-то прилетевшие и куда-то улетающие пассажиры, над головой бесконечно кувыркался эхом самолетный гул, а для того, чтобы прочитать хотя бы одно слово из этих книг, требовался полный покой. Такой, например, как в зарастающей лесом мшистой пустыне или хотя бы в тундре, на краю земли.