Молния над океаном
Шрифт:
Симона прикусила губу, вспомнив блаженное ощущение тепла и защищенности, которое дарили ей руки Бенджамина. Увы, здравый смысл подсказывал ей совсем другое, и она тихо, но твердо сказала:
— Бенджамин, ты же не хуже меня знаешь, что у нас ничего не сложится. Я для тебя слишком… как бы это сказать?
— Догматична? — сухо предположил он, и Симона вздрогнула, но нашла в себе силы холодно ответить:
— Если тебе угодно, то да. А ты для меня слишком независим. Что отсюда следует?
— Что угодно, но только не вывод о том, что на этом основании нам следует порвать всяческие отношения!
— А что ты можешь предложить взамен? Раз или два в год встречаться и мучить друг друга взаимными претензиями и несбыточными мечтами?
Бенджамин, глядя в сторону, тихо выругался.
— Пойми же, мой милый, — с отчаянием сказала она, — кто-то из нас захочет настоять на своем, и все наше счастье полетит под откос. Именно поэтому лучше разойтись сейчас — и разойтись раз и навсегда. Для меня ты останешься моей несбыточной, но прекрасной мечтой наяву, да и ты обо мне, надеюсь, сохранишь не самые плохие воспоминания…
— Ты все сказала? — спросил он, не сводя глаз с дороги.
— Да.
— Итак, — негромко подытожил он, — лично ты предполагаешь с сегодняшнего дня вернуться к той жизни, которую вела до нашей встречи?
— Не совсем. В моей жизни не останется брата, точнее, мои отношения с ним перейдут в иное качество. Скорее всего, мне придется с ним разъехаться, чтобы он имел возможность строить новую жизнь без оглядки на меня. Но я совершенно точно знаю, что никогда не оставлю мой дом. Как и прежде, я буду учить детишек, а еще ходить под парусом, перебирать клавиши на стареньком рояле… В общем, буду радоваться жизни, так что можешь обо мне не беспокоиться!
Бенджамин сумрачно смотрел вперед, на дорогу.
— Мистер Рок!.. — тихо позвала она и подбадривающе улыбнулась.
Он бросил взгляд на нее — божественно красивую, с длинными распушенными каштановыми волосами, в которых навсегда, казалось, поселились солнечные рыжеватые блики, с ясными синими глазами, нервно сжатыми губами, которые еще этой ночью были такими послушными и мягкими…
— Можно я буду писать тебе письма? — он нежно сжал ее руку.
— Как тебе угодно… Только не обещаю, что стану отвечать.
Так они и расстались.
В доме их уже ждали Антуан и Эллен. Они явно изнемогали от любопытства, но, уловив напряжение, повисшее между Симоной и Бенджамином, не осмелились задать ни одного вопроса.
Днем после ланча Бенджамин уехал.
Дружески улыбаясь, Симона вызвалась было подвезти его до аэропорта, но тут же спохватилась, вспомнив о сломанной руке.
Свои услуги предложил Антуан, но Бенджамин отказался и заявил, что поедет на такси. Перед отъездом он на несколько минут уединился с Антуаном в кабинете. О чем они говорили, Симона не знала, но брат вышел оттуда в приподнятом настроении.
У ворот сада они попрощались.
— Если только, — сказал он, не спуская с нее глубокого нежного взгляда карих глаз, — будет что-нибудь не так… со сроками… Антуан знает, как связаться со мной.
— Надеюсь, ты ничего ему не сказал? — нахмурилась Симона.
— Разумеется, нет. А вот тебе хочу сказать следующее: самые точные расчеты и продуманные планы иногда дают сбой, и, если с тобой что-нибудь случится, я имею законное основание знать об этом.
Симона опустила глаза.
— Разумеется, — улыбнулась она. — Но я тебе уже сказала, что ничего не будет.
На губах Бенджамина мелькнула печальная улыбка.
— И когда ты перестанешь быть такой упрямой?
— А когда ты перестанешь быть таким упрямым?
— Сдаюсь! — сказал он, по-мальчишечьи непосредственно ухмыльнувшись и поцеловав ее в лоб. — До свидания, Симона Шарне, самая любимая моя учительница в мире! Если я чего-то и могу пожелать тебе, то это не растерять свои мечты.
И хотя оба они держались совершенно спокойно, было в этой безмятежной сцене что-то жутковатое, словно время остановилось. Но время уходило — и уходило безвозвратно. Скоро, совсем скоро этот большой, сильный и талантливый человек, который умел быть таким язвительным и таким милым в одно и то же время, должен был уйти навсегда. Воздух словно застыл, впитав в себя запахи камелий, травы, шин, плавящегося на солнце асфальта, голубизну неба и зелень травы.
Еще раз взглянув на него, чтобы навсегда сохранить в памяти его образ, она ровным голосом сказала:
— Прощай, Бенджамин! Такси уже подъехало. Будь осторожен, и пусть тебе тоже повезет и ты найдешь свою Эванжелину!
Она улыбнулась ему, повернулась и пошла, и никто на свете не знал, чего ей стоило ни разу не оглянуться на Бенджамина.
Закрыв за собой входную дверь, Симона бессильно привалилась к ней и закрыла глаза.
— Симона!
Она очнулась и увидела перед собой растерянно-радостное лицо Антуана.
— Я тебя слушаю, Антуан, — из последних сил сосредоточилась она.
— У нас для тебя ошеломляющая новость. Только приготовься ее выслушать…
9
Ровно год спустя Симона сидела в саду и вспоминала прошедшие двенадцать месяцев. Как и тогда, в день расставания с Бенджамином, небо сияло голубизной, цвели камелии и блестела в лучах солнца и разноцветных струях фонтанчика бронзовая фигурка русалки.
Триста шестьдесят пять дней все вокруг напоминало ей о нем — и пляж, и кафе, и яхта «Олимпия». Временами Симоне начинало казаться, что она никогда не оправится от прошлого, и тогда она задумывалась, не лучше ли ей уехать прочь, убежать от воспоминаний и от неизбывности утраты, от панического ощущения непоправимой ошибки, сделанной ею тогда…
Но больше всего ее мучила необходимость скрывать страдания от Антуана, и не только потому, что не хотела расстраивать его, а, скорее, из чувства врожденной гордости. Антуан и Эллен поженились сразу же после отъезда Бенджамина, и об этом она не могла вспоминать без радостной улыбки. Роджерсы организовали грандиозную свадьбу для своей единственной дочери, и бесконечно счастливая Эллен была необыкновенно хороша в подвенечном платье.
Симона предложила продать свою долю городского дома им, но Эллен решила, что они с Антуаном должны сами построить свое счастье, и заставила мужа купить квартиру поблизости от дома Симоны. Впрочем, свои права на яхту она им продала, против этого Эллен не стала возражать.