Чтение онлайн

Екатерина ловко спровоцировала подходящий повод для ссоры с мужем, который в последнее время прятался от нее, как от зачумленной. «Я видела, что Его Императорское Высочество не смеет почти со мной разговаривать и избегает заходить в мою комнату» [615] , — писала она. Наша героиня знала, что Петр терпеть не может русскую комедию. Когда она захотела поехать в театр, супруг не дал ей экипаж. Это было последней каплей, переполнившей чашу терпения царевны, и она разразилась горькими жалобами на свою участь, при этом доведя грозного главу Тайной канцелярии до сочувственных слез.

«Я села писать свое письмо императрице по-русски и сделала его насколько могла трогательным, — вспоминала она. — Я начала с того, что благодарила ее за все милости… которыми она меня осыпала… говоря, что, к несчастью, события доказали, что я их не заслуживаю, потому что только навлекла на себя ненависть великого князя и явную немилость Ее Императорского величества, что, видя свое несчастье… я ее убедительно прошу положить конец моим несчастьям, отослав меня к моим родителям… что так как я не вижу своих детей, хотя и живу с ними в одном доме, то для меня становится безразличным, быть ли в том же месте, где они, или в нескольких стах верстах от них; что я знаю, что она окружает их заботами, которые превосходят те, какие мои слабые способности позволили бы мне им оказывать» [616] .

Письмо было вручено Александру Шувалову для передачи императрице. «Если и имели намерение отослать меня или желали меня этим запугать, то сделанный мною шаг совершенно расстраивал этот проект, — рассуждала Екатерина. — …Против меня мог быть только один пункт, заключавшийся в том, что ее племянник не казался мне достойнейшим любви среди мужчин точно так же, как и я не казалась ему достойнейшей любви среди женщин» [617] .

Но Елизавету не так легко было увидеть. На послание она ответила новым знаком «милости»: в начале Великого поста арестовали прежнюю гофмейстерину царевны Владиславову. 28 апреля Кейт писал по этому поводу: «Что касается великой княгини, то она за последнее время попала в беду, у нее плохи дела с императрицей и еще хуже с великим князем. На днях сделан был ей весьма чувствительный афронт. У нее забрали и посадили в тюрьму любимую камеристку» [618] .

Владиславова была прикомандирована к нашей героине еще Бестужевым. Неудивительно, что ее сочли нужным допросить. Не получив улик против Екатерины от канцлера, их рассчитывали добыть у комнатной женщины. Никаких пояснений по поводу исчезновения одной из заметных фигур малого двора великой княгине не дали. Елизавета была мастерицей таких молчаливых намеков — скрытых и грозных одновременно. Она всю жизнь уклонялась от прямого выяснения отношений. Влиять на приближенных в обстановке недоговоренностей ей казалось удобнее. Таков был политической стиль императрицы.

Судя по дальнейшему развитию событий, Екатерина хорошо изучила свою свекровь. Вызвать ту на открытое объяснение значило уже наполовину победить. Поскольку разговор без обиняков являлся для императрицы тягостным, наша героиня отправилась к своим слугам и без церемоний заявила, что если к ней приставят «дуэнью», которая ей не понравится, то «пусть она приготовится к самому дурному обращению… включая и побои», так как «я устала страдать» [619] . Это слова предназначались для передачи из уст в уста и должны были дойти до возможных кандидаток в гофмейстерины.

Затем царевна уединилась в своих покоях и начала демонстративно чахнуть. 18 апреля Кейт доносил: «Дела великой княгини нехороши. Однако говорят, будто фаворит Шувалов прислал ей письмо с уверениями в том, что императрица скоро примет ее, и ежели Ее Высочество изволит хоть немного повиниться, то все будет забыто» [620] . Поверила ли наша героиня этому обещанию? Скорее всего, нет. В мемуарах она о нем не упомянула. Что значило «немного повиниться»? Самой дать на себя показания, которых не добились от Апраксина, Бестужева, Ададурова, Елагина и Владиславовой?

Только благодаря помощи духовника императрицы, дяди одной из камер-юнгфер Екатерины, ей удалось выпросить свидание. Через племянницу тот посоветовал опальной великой княгине сказаться больной и просить исповеди, «чтобы он мог передать императрице все, что услышит из собственных моих уст» [621] . Царевна так и сделала.

Ни одного из участников сцены не смутило предполагаемое проникновение государыни в тайну исповеди. Понятно, что степень чистосердечия Екатерины обусловливалась степенью бесцеремонности свекрови. Но именно свидание с протоиереем Ф. Я. Дубянским возымело действие. Елизавета оставалась искренне верующим человеком. Простосердечие и деспотизм уживались в ее душе. На следующую же ночь после разговора с духовником императрица призвала невестку.

«Решение мое было принято, я смотрела на мою высылку или невысылку очень философски; я нашлась бы в любом положении», — рассуждала Екатерина. Еще раньше она писала старому другу Уильямсу: «Невидимая рука, которая меня вела тринадцать лет по очень кочковатому пути, не допустит, чтобы я погибла, в этом я очень сильно и, может быть, очень глупо убеждена». Пришло время вспомнить эти слова.

13 апреля «около половины второго ночи» Александр Шувалов вошел в комнату великой княгини. Он повел ее к императрице, избегая лишних глаз. В передних и коридорах не было ни души. У входа в галерею наша героиня увидела, что великий князь промелькнул впереди и скрылся в другой двери. «Со дня комедии я его не видела, — вспоминала она, — даже когда я сказалась больной с опасностью жизни, он не пришел ко мне и не прислал спросить, как я себя чувствую… Я после узнала, что в этот самый день он обещал Елизавете Воронцовой жениться на ней, если я умру, и что оба очень радовались моему состоянию».

Наконец, великую княгиню впустили в покои Елизаветы. «Как только я увидела императрицу, я бросилась перед ней на колени и стала со слезами очень настойчиво просить отослать меня к моим родным. Императрица захотела поднять меня, но я осталась у ее ног. Она показалась мне более печальной, нежели гневной, и сказала мне со слезами на глазах: „Как вы хотите, чтобы я вас отослала? Не забудьте, что у вас есть дети“. Я ей ответила: „Мои дети на ваших руках, и лучше этого ничего для них не может быть“».

Если Екатерина стояла одна, то Елизавета посчитала нужным укрепить свои позиции кавалерией на флангах и засадным полком. В комнате находились великий князь и Александр Шувалов, а в отдалении за ширмами фаворит Иван Шувалов. Это не изобличало твердости. Елизавета нуждалась в поддержке, хотя бы моральной. А вот нашей героине неоткуда было черпать силы, кроме самой себя.

Императрица спросила, как объяснить причины ее высылки обществу. «Вы скажите о причинах, которыми я навлекала на себя вашу немилость и ненависть великого князя», — смиренно отвечала великая княгиня. «Чем же вы будете жить у ваших родных?» — «Тем, чем жила прежде». Разговор пока не касался главного. В золотом тазу на туалетном столике лежали сложенные письма. Екатерина сразу догадалась, что это ее послания Апраксину.

«Императрица снова подошла ко мне и сказала: „Бог мне свидетель, как я плакала, когда при вашем приезде в Россию вы были при смерти больны… Вы чрезвычайно горды. Вспомните, что в Летнем дворце я подошла к вам однажды и спросила, не болит ли у вас шея, потому что я видела, что вы мне едва кланяетесь… Вы воображаете, что никого нет умнее вас“». Ответ Екатерины был исполнен грустной иронии: «Ничто больше не могло бы меня в этом разуверить, как мое настоящее положение».

Елизавета заколебалась, и невестка отлично почувствовала этот момент: «Я ясно видела, что по мере того, как разговор продвигается, хотя ей и присоветовали… выказывать хмне строгость, ее настроение смягчалось постепенно, помимо ее решения». Вот тут и понадобилось подкрепление. «Я услышала, как великий князь сказал, повышая голос: „Она ужасно злая и очень упрямая“». Супруги заспорили. «Я зла на тех, кто вам советует делать мне несправедливости», — возразила великая княгиня. Петр горячился. «Но на императрицу, которая была гораздо умнее великого князя, мои слова произвели другое впечатление».