Чтение онлайн

затрудняли бы ее плавание в жизнь, у нее еще не было того привычного в суждениях о людях, что, как жироскоп

на корабле, само собой стремится выравнивать отношения и сглаживать углы на всех, какие только могут быть,

внезапных, резких и неожиданных кренах и поворотах. В одно утро, в один час Серафима Антоновна из

красивой носительницы различных добродетелей превратилась для нее в безобразное средоточие всех и

всяческих зол.

Павел Петрович смотрел на свою вдруг разволновавшуюся дочку и с удивлением думал о том, что,

вместо того чтобы как следует отчитать эту злюку, он любуется ею. Он вспоминал Елену. У Елены тоже бывало

именно так: какой-нибудь вчерашний кумир-профессор назавтра оказывался рутинером, старой перечницей,

зажимщиком нового. А проходило время — старая перечница вновь превращалась в небожителя. Елена судила о

людях по их отношению к ее работе, она увлекалась своей биологией, своей деятельностью в институте и

требовала такого же увлечения от всех. Чуть что иначе — человек уже и плох. Как Павел Петрович ни воевал с

нею, как ни доказывал, что требования ее чрезмерны и что мерить всех по своим меркам нельзя, на Елену это

нисколько не действовало.

С Олей он воевать не стал.

— Глупая ты, — сказал он миролюбиво, отворяя дверь на лестницу. — Но это не безнадежно, поживешь

— поумнеешь.

Машина, в которую они сели, зеленая, яркая, была просторней, удобней, красивей не только того

“москвича”, который возил Павла Петровича в бытность на заводе, но и того “БМВ”, на котором Павел

Петрович ездил еще вчера. Особенно восхищалась ею Варя.

— Если я хоть когда-нибудь накоплю столько денег, я непременно куплю себе такую, — сказала она. —

Но только, чтобы самой управлять. У нас в деревне я очень любила ездить на лошади. Так разгоню, что телега в

воздух подскакивает. Земля из-под копыт бьет по рукам, по лицу… Ничего, терпишь, лишь бы мчаться дальше.

Хорошо! Но там была одна лошадиная сила. А здесь ведь, кажется, пятьдесят. Так, товарищ шофер?

— Больше. Машина сильная, приемистая. Это сейчас мы тихо едем — обкатка, нельзя иначе. Потом,

после тысячи километров, пойдет, что лев!

Ехали вдоль длинных заборов, через гремучие мосты, мимо новостроек. Возле заборов зеленели первые

побеги одуванчиков и крапивы, среди них тихо цвела мать-мачеха. Яркое солнце отражалось в лужах, вспышки

его по временам ударяли в стекла машины, слепя и заставляя жмуриться, теплый ветер туго врывался в окна.

— Папочка, — сказала Оля, — но почему, почему все шоферы возят тебя только по закоулкам и всяким

пустырям? Когда бы и куда бы я с тобой ни ездила, всегда одни заборы и развалины?

Павел Петрович улыбнулся. Оля увидела это по морщинкам на его щеке, которая только и была ей видна

сзади.

— Хочешь знать? — сказал он.

— Хочу.

— Видишь ли, — заговорил Павел Петрович, — это для тебя тут заборы, а для меня вовсе не заборы. Для

меня в нашем городе — два города. Один — тот, о котором наговорено всяческой всячины в старых

путеводителях, город на Ладе, с памятниками, соборами, мостами и мостиками, историческими местами. Этот

город как бы накрыт колпаком. Идут годы, века, — ну что в нем изменилось? Ничего. Те же дорожки в парках,

что и двести лет назад, только деревья выросли и одряхлели, те же решетки, только позолота с них слезла да

гранит цоколей почернел и порос лишайником, те же памятники, набережные….. А я, как ты знаешь, не

любитель музейных редкостей, я люблю живое.

— Заборы?

— То, что за ними.

— А что за ними?

— Умей видеть.

— Я, кажется, понимаю, о чем говорит Павел Петрович, — сказала Варя. — Об этом, да? — Она указала

рукой на строительный кран, который возвышался над кирпичной коробкой будущего здания.

— Совершенно верно, — ответил Павел Петрович. — О втором, о новом городе в городе. Старинные

решетки, мосты и набережные — они были до нас… Ну вот предположим… У меня вот есть один знакомый,

астроном, ты, Оленька, его не знаешь. Он читает небо, как книгу, ему известны тысячи звезд, он в них как рыба

в воде, но… Вот “но” в том, что любит-то он среди них одну-единственную, какую-то, к слову сказать,

паршивенькую, некую мусоринку в космосе, видимую чуть ли не раз в неделю, по субботам или пятницам, и то

в самый мощный телескоп. Он сам ее открыл, вот в чем дело. Он! Сам!

— Странная аналогия, папочка! — сказала Оля. — Разве ты открыл новые дома культуры, школы, жилые

дома, заводы, разве ты пустил тут троллейбус, заасфальтировал улицы?

— А кто же? — Павел Петрович обернулся на переднем сиденье.

— Ну кто! Строители, — сказала Оля.

— Нет, я, мое поколение! Смотри! — Машина медленно катилась по мосту через впадающую в Ладу

речку Журавлинку. За мостом открывалась западная окраина города, вся сплошь в заводских трубах и кровлях.

— Смотри! — повторил Павел Петрович, когда они уже спустились с горбатого мостика на асфальт прямого и

такого длинного проспекта, что он, казалось, уходил за горизонт. — Лет двадцать семь назад мы перебегали

через Журавлинку по хлюпающим, прогибающимся доскам, месили грязь вот тут, где сейчас едем, добирались

до паровозика с четырьмя вагончиками, он ждал нас вот там, где сейчас районный Дворец культуры, и ехали на

свой завод в этих вагончиках, что селедки в бочке. Двадцать пять лет назад построили деревянный мост и

пустили трамвай прямо из города к заводу. Тогда же заложили фундаменты Дворца культуры, вот того

универмага, фабрики-кухни и, смотрите, всей этой перпендикулярной улицы. Странная уличка, не правда ли?

Дома одинаковые, что близнецы, соединены меж собой какими-то никчемными арками. Сейчас над ними

смеются, говорят: вернешься навеселе — и своего дома не найдешь, будешь во все двери стучаться, такие они

однообразные. А в ту пору, когда они еще строились, мы часами простаивали возле этих домов. Мы радовались,