Чтение онлайн

За сеном красным лошадям Федька и дядя Исай Гарцев выезжали до света. Пока выедут на Юцкую гору, на низких тучах — медный блеск зари. Ранний беркут проносит в когтях жертву. Внизу просыпается станица — дымом, ревом скотины. Над нетающим сахаром Белых гор грязная желтизна, как утробный послед рождающегося дня. Постепенно небо очищалось.

Как-то фуражиры наткнулись на белый разъезд.

— Тпру! Приехали! — крикнули казаки с ружьями.

Лошадки и быки покорно остановились. Исай и Федька подняли руки, не дожидаясь команды. Исай прищурился да как махнет рукой:

— Савка? Ты, зараза?

— Я, дядя, здорово! — ответил Саван Гарцев.

— Тю, чтоб ты провалился, до смерти испужал!

— За сеном, дядя?

— Ага.

— Красным?

— А то кому же!

— Подкинул бы нам воза четыре, выбились из корму.

— Не управимся.

— Да мы поможем, вот те крест! — божится толстяк.

Подъехали к стогу, бросили карабины и шашки, взяли вилы тройчатки и четверки, валят сено на телеги цельными копнами. Мила привычная работа идти под шелестящим пахучим шатром, держась за вилы.

Красным сено привезли на первых петухах.

Гарцев Саван получил взбучку от Спиридона. И в следующий раз взял красных обозников в плен, чему обрадовался Федор Синенкин.

Дядя Исай, брат казненного атамана, стал кашеваром, а Федькину судьбу только будут решать.

Хмельной, молодцеватый Спиридон Есаулов вышел на опушку. Малиновая черкеска, сапоги, серебряная шашка, командирский планшет — одно загляденье. Правда, в планшете нет никаких бумаг — рубаха чистая, на смерть. Сел на пенек у палатки, вскрикнул:

— Здорово, чертенок!

— Здорово, дядя! — вздрогнул Федька.

— Ты как сюда попал?

— В плен взяли.

— Чей? — будто не знает, спрашивает сотник.

— Синенкиных.

— Федора Моисеевича?

— Угу.

— Отец, значит, за правильную жизнь, а санок в красные записался, супостат?

— Нибилизованный как есть! — фальшиво хмыкнул казачонок.

— Душить их, змеят, еще в пеленках! — мрачно изрек казак с рыжим пламенем в бороде, Алешка Глухов.

— Язык отрезать и еще кое-что, — поддержали другие.

— Господа кавалеры, воевал он по детскому несмышлению! — засмеялся Спиридон и погрустнел. — Может, и мы воюем так же…

Подошел Федор Синенкин. Анисим Лунь, что охлюпкой привез сыну Роману топленого молочка и пирог с капустой, сказал Федору:

— Бей, пока он поперек лавки помещается, вдоль ляжет — поздно.

И для примера решили казака посечь.

Экзекутором быть вызвался Роман Лунь. С удовольствием стащил он с парнишки штаны, примял его ноги к траве и злобно, похотливо хлестал хворостиной:

— Не бегай, сука, знай закон!

Порка пошла впрок — Федька поклялся сбежать к братцу Антону и воевать против белых гадов. Но пока Федьку приставили к быку, что тягал тяжелый пулемет «максим». Пулеметчиком был Роман Лунь. Он доверительно сказал Федьке, что порол его потому, чтобы другие насмерть не засекли, и подарил Федьке маленький браунинг. Пулемет заворожил Федьку, и он часами лежал с Лунем в кустах, изучая машину смерти. Роман баловал мальчишку, подкармливал сладостями, ночью укрывался с ним одной буркой.

Война шла и в станице, глухая, скрытная, ночная. А тут в округе появился бандит Гришка Очаков, двадцатидвухлетний парень, перестрелявший в уезде половину партийных и советских работников. Очаков был станичником.

В мирное время на углу Царской и Староказачьей улиц жил еврей-шашлычник, робкий, подобострастный. Его не трогали, но свиным ухом, разумеется, дразнили, да и сам он смеялся с казаками над своими пейсами. Фамилию взял от жены, Очаков, женился на рыхлой базарной бабе, торгующей вениками. На старости лет господь послал им сына. При крещении в православной церкви назвали его Григорием. Рыжий, с красными веснушками Гришка ничем не отличался от станичных сорванцов — скакал, стрелял, обносил чужие сады. Потом стал красть кур, овец. Однажды, переодевшись, пришел в местную синагогу, выдал себя за религиозного еврея странника, ночью выкрал у раввина тору, церемониальные чаши и ложки из серебра, добытого еще рабами царя Давида. Тору вернул за выкуп, а ложки и чаши пропил в чихирне Зиновея Глотова. Спознавшись с налетчиками соседних городков и базарной швалью, участвовал в еврейских погромах. Неожиданно исправился — пошел служить в полицию, несмотря на юный возраст, и его зауважали босяки и станционные грузчики. Когда он запевал украинские песни, люди утирали слезы. Волна революции смыла Гришку из станицы, да он и раньше бывал в Ростове и Одессе.

Ночью в чихирню Зиновея Глотова постучали. Зиновей привык к поздним посетителям, а войны и революции его не касаются — он однорукий. Вошли, рассказывала полногрудая Маврочка, жена Зиновея, матросы, со звездами на шапках. Один с забинтованным лицом — это был Гришка Очаков. Заперли дверь. Достали наганы. Стали требовать у шинкаря золото и серебряные чаши из синагоги. Зиновей отдал им последнюю выручку. Еще давай! Нету. Они привязали его к лавке и резали ремни со спины «проклятого белогвардейца», и Зиновей кончился в муках. Маврочку изнасиловали гуртом, перебили старинную коллекцию вин в кувшинах, запаянных медью, забрали чихирь и водку и, скотски загадив чихирню, ушли. Пойти заявить на них Маврочка не посмела — ведь в станице и была власть людей со звездами на шапках. Погоревала она и продолжала держать шинок. Наняла работника, кубанца с кривым лицом, у которого новая власть разорила отца, а самого его будто пытали советчики.

Веют ветры над чихирней, на помойке роятся изумрудные мясные мухи, ногайский кобель волочит гремящую цепь. В зеленых бутылях вино, на стойке важная бочка. Торгует криволицый, засучив рукава на тонких синеватых и тоже будто искривленных руках. Гостям прислуживает Маврочка — щеки нежнее гречишных блинов, из-под юбки пенится кружевная рубашка.

И час Мавры настал. Два подвыпивших матроса ввалились в чихирню. На круглых с ленточками шапках — звезды, на груди полосатые тельники. Маврочка так и сомлела — такие. Мигнула криволицему и с полным рогом навстречу. Ребята здоровые, молодые, а рог на стол не поставишь — надо пить до дна. Выпили. Сели — брага да чихирь. Маврочка на вино не скупится — пейте, дорогие гостечки, а деньги потом отдадите!

Вина на сей случай криволицый наварил с табаком. Пили, пили братишки и уронили головы, уснули мертвецким сном. Под чихирней два подвала. В одном приготовлена яма. Криволицый выглянул на улицу — никого. Мавра сама перетаскала спящих матросов в яму, засыпала ее, сравняла с полом и бочки на той могиле поставила. И только после этого дала волю слезам по покойнику Зиновею.

Пенится в кружках шинкарки красный чихирь. Пейте, казаки, милости просим, солдатики, заходите, люди добрые!

Приходила Февронья Горепекина, пытала Мавру: не заходили к ней два матроса? Нет, не заходили, да и всех не упомнишь — народу много. Побледнела и тут же улыбнулась шинкарка, когда пришел еще один матрос, грозный начальник чека и трибунала Быков. Он ничего не спрашивал, брагу пил да зорко смотрел на хозяев чихирни. Предложила ему Маврочка гуся жареного и вина прасковейского — не отказался, но за все заплатил сполна.

Мало знал начальник особого отряда Быков, хотя он последним видел матросов, явившихся к нему навеселе с рапортом, что прибыли для прохождения службы в его отряде. Они просили отпуск на один день, отдохнуть, и он разрешил. Из окна видел, как они стояли на улице у жаровни и пили пиво, щурясь от солнца. А потом пошли дальше. Прошли сутки — они не вернулись. Их видели на базаре, в станционном буфете, сидели они и в ресторане гостиницы «Метрополь» и — исчезли. Люди не иголки, но в те времена пропадали безвестно целые полки.