Чтение онлайн

Вдруг мертвец открывает глаза...

– Государь!
– силится приподняться в гробу и в изнеможении опять падает на опилки.

Петр быстро подходит...

– Прости меня, служитель Божий!

Он осторожно берет Митрофана за руку и помогает ему приподняться.

– Прости... Я в сердцах изрек слово непутное... На сей раз пусть мимо идет слово царево... Я каюсь... Благослови меня, святитель...

Все это вспомнил Петр в уединении и тишине ночи и улыбнулся:

– Переклюкал, переклюкал меня Митрофан.

Он остановился перед подробною картою Швеции и обоих побережий Балтийского моря, внимание его особенно приковали устья Невы.

– Дельта Невы, как дельта Нила... Александр Македонский основал свою н о в у ю столицу, Александрию, в дельте Нила, а я свою новую столицу водружу в дельте Невы!

И Петр стал по карте изучать эту дельту.

– Всё острова... А коликое число рукавов!.. Сии все имеют быть дыхательными органами для моей земли.

Затем глаза его остановились на Ниеншанце, шведской крепости, стоявшей на месте нынешней Охты:

– Худо место сие выбрали для крепости... Я не тут ее воздвигну...

Разоблачения попадьи Степаниды, доведенные Павлушей Ягужинским до сведения царя, возбудили страшное дело в царстве застенка и пыток, в Преображенском приказе, где над жизнью и смертью россиян властвовал наш отечественный Торквемадо, свирепый князь-кесарь Ромодановский.

Одновременно с попадьей к князю-кесарю явился и придворный певчий дьяк Федор Казанец и поведал Ромодановскому то же самое, что попадья поведала Павлуше Ягужинскому, и страшное дело началось.

Не далее как через две недели, приехав в Преображенский приказ, князь-кесарь спросил главного дьяка приказа:

– По делу Гришки Талицкого все ли воры пойманы?

– Все, княже боярин, - ответил дьяк.

– Вычти, кто имяны, - приказал Ромодановский.

Дьяк принес "дело" и, перелистывая его, докладывал:

– Книгописец Гришка Талицкий, иконник Ивашка Савин, мещанской слободы церкви Адриана и Наталии пономарь Артамошка Иванов да сын его Ивашко, да Варлаамьевской церкви поп Лука.

– Вишь, все одного болота кулики-пустосвяты, - презрительно пожал плечами князь-кесарь.

– Боярин князь Иван Иванович Хованской, - продолжал докладывать дьяк.

– Ну, это старая боярская отрыжка, из "тараруевцев", - с улыбкой заметил князь-кесарь, - пирог на старых дрожжах... Ну?

– Церкви входа в Иерусалим, в Китай-городе у Тройцы на рву, поп Андрей и попадья его Степанида, - вычитывал дьяк.

– Степаниде, по закону, первый бы кнут, да ее государь не велел пытать, коли утвердится на том, о чем своею охотой донесла Ягужинскому, заметил Ромодановский.
– Чти дале.

– Кадашевец Феоктистка Константинов, - продолжал дьяк, - племянник Талицкого Мишка Талицкой, садовник Федотка Милюков, человек Стрешнева Андрюшка Семенов, с Пресни церкви Иоанна Богослова распоп Гришка...

– Кулик мечен-расстрига, - процедил сквозь зубы князь-кесарь.
– Ну?

– Хлебного дворца подключник Пашка Иванов...

– Пашку я знавывал. Дале.

– Чудова монастыря черный поп Матвей, углицкого Покровского монастыря дьячок Мишка Денисов.

– Опять кулики пошли. Ну?

– Печатного дела батырщик Митька Кирилов да ученик Талицкого Ивашка Савельев.

Дьяк кончил и ждал приказаний.

– Ныне жду я набольшого кулика, Игнашку, тамбовского архиерея... Быть ему на дыбе, - покачал головою Ромодановский.

Епископ Игнатий действительно был привезен из Тамбова в тот же день, но не в Преображенский приказ, а, по духовной подсудности, на патриарший двор.

Патриархом в то время был престарелый Адриан.

Прямо с дороги конвойные ввели тамбовского архиерея в патриаршую молельную келью. Дело было слишком важное, высшей государственной важности: не только хула на великого государя, но, страшно вымолвить! проповедь о нем как об антихристе. Поэтому и расследование дела производилось с особенной экстренностью и строгостью.

Когда Игнатия ввели к патриарху, Адриан встал и сделал несколько шагов к вошедшему.

– Мир святейшему патриарху и дому сему, - тихо сказал Игнатий и сделал земной поклон.

Потом он приблизился к Адриану и смиренно протянул руки под благословение.

– Благослови, отче святый.

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.

Патриарх сел. Игнатий продолжал стоять.

– Ведомо ли тебе, архиерей, по какому "государеву слову и делу" привезен ты на Москву?
– спросил Адриан.

– Не ведаю за собою, святейший патриарх, никакого государева слова и дела, - отвечал Игнатий.

– А знает ли тебя на Москве книгописец Григорий Талицкий?
– снова спросил патриарх.

Вопрос был так неожидан, что Игнатий точно от удара в лицо пошатнулся и побледнел. Он сразу понял весь ужас своего положения.

– "Антихрист, антихрист", - трепетало в его душе.

Патриарх повторил вопрос.

– Книгописца Григория Талицкого я видел, - дрожащим голосом отвечал Игнатий.

– А где?

– На Казанском подворье перед поездом моим с Москвы в Тамбов, в великий пост.

– А о чем была твоя беседа с ним, Гришкою?

– О божественном и о писании Григорием книг.

– А что тебе, архиерей, говорил Гришка о великом государе? Не износил ли он хулу на великого государя?

Игнатий еще больше побледнел.

– От Гришки Талицкого хулы на великого государя я не слыхал, - почти шепотом проговорил он.

– И ты, Игнатий, на сем утверждаешься?
– строго спросил Адриан.

– Утверждаюсь, - еще тише отвечал допрашиваемый.

Патриарх подошел к двери, ведшей в приемную палату, и, отворив ее, сказал приставу:

– Привести сюда Гришку Талицкого.

Талицкий был уже доставлен из Преображенского приказа.

Немного погодя послышалось глухое звяканье кандалов, и Талицкий с оковами на руках и ногах предстал пред патриархом.

– Знаем тебе сей инок-епискуп?
– спросил колодника Адриан, указывая на Игнатия.

– Тамбовский епискуп Игнатий мне ведом, - отвечал Талицкий.