Чтение онлайн

— Его-то, дурачка, посадим на чертожное место рядом с младенцем, а править-то этими куколками будешь ты, царевна София — Премудрость Божия… Так-то… А «медведицу» — то мы и из берлоги вон…

— Как так, князюшка?

— Да просто, рогатиной… Еще ноне ночью я пытал моих молодцов: не выгнать ли-де из берлоги старую «медведицу»? Так говорят: любо! любо!

— А «медвежонка»? — В глазах вопрошающей, казалось, светилась самая теплая ласка.

— Ну, царевнушка, это другой сказ… Надо разумом пораскинуть, а то неровен час, сам на рогатину попадешь: его дело царское, он в законе…

В это время вдали послышался набатный звон. Софья встрепенулась.

— Аукаются, молодцы, — знаменательно шепнул Тараруй.

— А откликнутся ли?

— Как аукнется, царевнушка милая.

— А не знаешь, князь, где они спрятаны?

— Не ведаю, царевна. Хомяка допрошал, порядком-таки щунял, а и он не знает: Афоню, говорит, Кириллыча вчера я указал…

— Ноли он, Хомяк?

— Он, царевнушка, со страхов больше.

— А ежели бы теперь его припугнуть до страхов?

— Пужал, царем и застенком грозил, не сказывает: ночью, говорит, они хоронились в терему у царевны Натальюшки, а ноне, говорит, не вем, где… Постельница Клушина чтой-то не по себе: думал, не она ли, лиса, нашла им нору, щунял и ее, молчит! Лопни глаза — утроба, говорит, не знаю. И образ со стены сымала, и землю ела.

Набат усиливался. Слышался барабанный бой. Все ближе и ближе.

— У Красного крыльца уж… Подымаются…

Это были стрельцы. Снова гурьбой вошли они во дворец и рассыпались в нем, как гончие. Теперь уже верховодил Кирша, маленько во хмелю.

— Муха! И муху, братцы, дави: сказано, оборотни.

Кричат, ищут, стучат копьями в стены, тычут в перины.

Никого нет!

— Хоть бы те муха, братцы!

— Поймали! Поймали! — слышится из соседнего покоя.

— Кого? Ивашку Нарышкина?

— Не, Аверьяшку Кириллова, думного…

— Выводи дотла крапивное семя! Волоки сюда чернильную душу!

Притащили думного дьяка Аверьяна Кириллова. Дьяков особенно не терпели стрельцы.

— А! Гусиное перо! Чертово писало! Приказна строка! Много кляуз настрочил? Дави дьявола!

И несчастного тут же закалывают. Из церкви на Сенях вытаскивают бывшего своего полковника Дохтурова и приводят к трупу Аверьяна Кириллова.

— А, растакой сын! Вместе с Аверьяшкой ел наши кормы… Вот же тебе.

Убивают и этого. Но ни Ивана Нарышкина, ни немчина Данилки-дохтура никак не могут найти.

Добрались, наконец, до лекарской палаты, в которой помещалась придворная аптека, и где проживало семейство фон Гадена, имевшего, кроме того, свой дом в немецкой слободке. Здесь стрельцы увидели, что поиски их были не тщетны: в лекарской палате они нашли аптекаря и помощника Данилки-дохтура, иноземца Гутменша, а также жену Данилкину и его сына Михеля. Об участи фон Гадена ни жена его, ни сын не знали ничего. Они думали, что его уже нет на свете. Но вопросы стрельцов глубоко обрадовали их: они поняли, что он жив.

— Где злодей Данилка-дохтур? — спрашивал Кирша, занося бердыш над Гутменшем.

— Я не знаю, — был ответ.

— Сказывай, каким зельем он извел батюшку — государя Федора Алексеевича?

— Он не извел его: великий государь помре волею Божиею.

— Врешь! Вы с ним, с Данилкою, отравное зелье готовили.

— У нас отравного зелья нет, а есть токмо медикаменты: все рецепты занотованы в аптекарском юрнале.

— Цыц! Что ты собачим языком блекочешь! — закричали другие стрельцы.

— Он глаза отводит, аспид! — закричал Кирша. — Он мухой, поди, обернется,

— А за мухой не гоняться с обухом, вот же тебе!

И бердыш пополам рассек голову несчастного немца… Хрипя и изливаясь кровью, он грохнулся навзничь.

Но радость семейства фон Гадена была непродолжительна. Из расспросов стрельцов они догадались только, что он жив и что стрельцы не находят его. Но эта смерть бедного Гутменша, такая ужасная смерть у них на глазах, казалось, помутила рассудок несчастным. Фрау фон Гаден, старая немка, потрясенная разыгравшейся на ее глазах кровавою сценою, без чувств грохнулась на пол. Сын бросился было поднимать ее, но Кирша схватил его сзади за шиворот и поднял на воздух.

— Сказывай, немецкая муха, где твой отец? — рычал он.

Несчастный Михель, вися на воздухе, задыхался, а Кирша встряхивал его в воздухе и приговаривал: «Сказывай, немецкая муха, сказывай!»

— Тряси, тряси! — поощряли другие стрельцы. — Авось вытрясешь.

— Скажу! Скажу! — задыхаясь, проговорил несчастный.

Кирша бросил его на пол.

— А! Донял? Сказывай же: где отец? Где Данилка-дохтур.

— О-о! — слабо простонал допрашиваемый. — Я не знаю.

— Как! Опять запираться! Коли его, аспида!

— Вот же тебе! — И Кирша ударил копьем свою жертву.

Раненый испустил страшный крик, хватаясь за бок. Алая кровь брызнула из раны прямо на лицо лежавшей на полу матери несчастного. Та открыла глаза.

— О! — вскричала она страшным голосом. — Не убивайте моего сына, я все скажу.

Но было уже поздно. Сын ее корчился в предсмертных муках. В это время в палату вошла царица — вдова, Марфа Матвеевна, в сопровождении постельниц и остановилась в ужасе.

Стрельцы оторопели.

— Матушка-царица! Не взыщи, мы ищем твоих злодеев.

— Каких злодеев? — дрожа всем телом, спросила она.

— Данилку-дохтура… Он отравой извел царя — батюшку, Федора Алексеевича… Вот мы и ищем, да они вот не говорят.

Фрау фон Гаден припала между тем к трупу сына и глухо стонала.

— Ах, что вы наделали! — с ужасом указывала царица Марфа на свежие трупы.

— Матушка, прости! Они спрятали злодея — дохтура, мы и того… маленько их…

— Боже мой! Боже мой! — закрыв руками лицо, плакала царица.

— Матушка! Да мы ничевохонько, не сумлевайся: мы ни Боже мой! Мы только Данилку в розыск хотим взять: пущай повинится, чем он извел царя — батюшку… А они, вон, не сказывают, где схоронили его… Мы только вот немку попужаем маленько…

— Эй, ведьма! Вставай! — вскричал другой стрелец, трогая копьем обезумевшую от горя женщину.

— Да ты ее за косы! Не сразу коли, а то не скажет.

— Винись, немка! Сказывай, где твой муж?

— Да что на нее смотреть! Клади рядом с сыном змею подколодную.