Чтение онлайн

По отзывам бывалых людей, девять десятых уголовников - гомосексуалисты. Но собственно педерастами (они же "козлы", "петухи"), по лагерным представлениям, считаются только пассивные педерасты, которыми, ориентировочно, являются около 10% всех уголовных преступников. Быть активным педерастом - это такая заурядная норма, что для них даже и особого названия нет. Лишь наиболее страстных приверженцев однополой любви зовут "козлятниками", "петушатниками", "глиномесами" или "печниками" - насмешливо, пренебрежительно, иронически или почтительно (в зависимости от контекста и ступени, занимаемой "трубочистом" в лагерной иерархии), но никогда - презрительно. Иное дело "лидер", "козел" или "петух".

Вот уже несколько десятилетий лагерь (как мужской, так и женский) является поставщиком сексуальных извращенцев всех мастей, а такие ругательства, как "козел", "петух", "ковырялка", "кобел", давно уже вплелись в красочную гирлянду уличной матерщины. Ну, пока такими оскорблениями осыпают друг друга школьники, это еще полбеды, но, дорогой читатель, упаси вас боже обозвать "козлом" лагерника. Он тут же потребует доказательств, а за отсутствием таковых имеет право и убить: тюремный закон императивно предписывает в таком случае как минимум избиение, иначе звание "козла" считается правомерным. Для лагерника это не оскорбление, а обвинение. И дело вовсе не в каком-то особом чувстве чести, а в том, что звание "козла" влечет за собой весьма существенные житейские невзгоды. Это обвинение (как, кстати говоря, и обвинение в "стукачестве") должно быть смыто непременно кровью или, как минимум, публичной зуботычиной, иначе - падение на социальное дно. "Козел" должен жить отдельно от всех, а если и в общем бараке или камере, то где-нибудь в уголку, у параши. Его кружка-ложка помечены дыркой. Уголовный быт казуистичен и ритуализирован, в казуистике и ритуалах его претензия на бытие, значительность, неслучайность, стабильность в качестве особой социальной группы, вечной и неистребимой. "Козла", посмевшего выдать себя за простого "мужика", бьют усердно, но не до смерти, если же он "канал по первому кругу", то есть прикидывался блатным и ел-пил из одной с ворами миски-кружки, жизнь его под большим вопросом: сотрапезничество с "козлом" - пятно на воровской репутации и, не будучи смыто кровью, может самому вору стоить жизни. "Козел" - безгласное, бесправное орудие удовлетворения сексуальных потребностей, и только в эти минуты прикосновение к нему не оскверняет: днем он - пария, неприкасаемый. Особенно строго этот закон блюдется в лагерях для малолетних преступников. Жизнь "малолеток" всесторонне ритуализирована и табуирована, каждый следит за каждым, и всякое отступление от правил преследуется жесточайшим образом. Даже случайное прикосновение к "козлу" чревато взрывом массового энтузиазма - роль инквизитора, охотника, палача, могучего в праведности гнева и презрения своего, так упоительна... И в ту же ночь легион распятых и искалеченных принимает в свои ряды еще одного несчастного.

(Здесь утрачена часть текста.)

Чем занимаются во мраке взрослые люди на воле - их личное дело. На свободе гомосексуалист не обязательно подлец; в лагере он почти всегда вынужден быть "стукачом": не защищенный общеарестантской поддержкой, он, в сраме своем, беззащитен и перед начальством - угрожая ему новым сроком за гомосексуализм или разоблачением в глазах матери или жены, "педагоги" в конце концов вынуждают его к доносительству.

(Здесь утрачена часть текста.)

Уже Достоевский отмечал, что наружность обитателей "Мертвого дома" зачастую чрезвычайно безобразна. Наблюдение верное и для наших времен. Вообще, бездуховность, низменность помыслов и стиля жизни накладывают каинову печать безобразной животности на облик большинства обитателей уголовных джунглей. Верно замечено, что до какого-то времени человек живет с лицом, данным ему небесами и родителями, а потом - с тем, какое сам заслужил. Но особенно безобразны "козлы", и более всего они отталкивающе отвратительны совмещением в себе черт крайней униженности, забитости, несчастности и чрезвычайной жестокости по отношению к слабейшим, подлости, трусливой наглости. Что и зафиксировано в лагерной пословице: "Нет наглее наглого педераста". Не без исключений, конечно. Вот, например, живет в нашей зоне всесоюзно знаменитая Любка, "дама", весьма совестливая (по "козлиным" меркам, конечно), очень строго блюдущая кодекс староуголовной морали. Она громогласно обличает тайных "петухов", призывая их сбросить маску, а главное - не ходить по "кумовским"* кабинетам. О себе "она" заявляет: "Я воровская педерастка", ест из отдельной миски, никогда не пойдет, хоть убей ее, в общую камеру, время от времени подновляет выколотую под левым глазом мушку, каковой в былые времена клеймили членов козлиного клана, и с удовольствием демонстрирует любопытствующим отвислое брюхо, на котором корявыми буквами запечатлен лозунг: "Лучше умереть у красивого юноши на х-ю, чем на лесоповале". 8-го марта "она" повязывает голову цветастой косынкой и, повиснув на оконной решетке, целый день визжит бабьи частушки, а во время прогулки стыдит "политиков" за то, что они "не мужчины" и клянчит у уголовников подарки: "Что же вы, мужчины, ничего мне не дарите на мой-то праздничек?"

* "Кум" - лагерный оперативник.

Любке уже за шестьдесят. Сидит "она" безвыходно что-то лет тридцать, да до того и на Соловках сиживала, и всю Сибирь исколесила в этапных вагонах... всего лет 40-45 наберется. "Она" уже и "сама" забыла, где, сколько и за что сидела. Последний "четвертак" Любка отхватила в 1952 году за убийство начальника режима (не то капитана, не то майора): он застрелил "ее" супруга и погиб от Любкиного топора. "Ей", конечно, пришили политический террор. Начальство старается "ее" обходить, так как "дама" она нервная, истеричная, может и огреть чем ни попади, а увидев какого-нибудь чужого, случайно забредшего в наш лагерь начальника, тут же скидает портки и, нагнувшись, демонстрирует выколотые на ягодицах голубые глаза. У Любки гипертония, порок сердца да к тому же вместо нормальных рук - одни ладони (пальцы "она" отрубила, спасаясь еще в те годы от работы), и потому "она" признана нетрудоспособной. Любка так давно сидит, что лагерь окончательно утратил для "нее" значение кары, и "она" громко повествует о том, как проведет одну-единственную неделю на свободе. "Откидываюсь я, мужчины, в одна тысяча девятьсот семьдесят седьмом году 25 января, - сладким напевным голоском рассказывает "она" во время прогулки.
– Сразу еду в Москву-матушку, покупаю новую малированную миску с цветочками... да... рубля за два, а то и за три... и мохнатое полотенце с красными петухами... Да... Потом весь свой капитал - у меня ведь 65 рублев на счету!
– пропиваю с мужчинами... Яблочков бы не забыть, я их, почитай, годков двадцать не едала, да... и на другой день иду к этому поганому Сталину Руденке, скидаю портки и говорю...". "Кто тебя, старую дуру, к Руденке пустит!" - перебивают "ее". "Ну тогда подхожу к первому милиционеру и говорю: "Вы, жандармы, Гитлеры тухлые, а ну, сажайте меня обратно! Срать я хотела на вашу колхозную свободу!.. Только не к политическим, а к ворам... к молоденьким ворам. И - эх!" - визжит "она" разухабисто и призывно шлепает себя беспалыми ладонями по ягодицам.

(Здесь утрачена часть текста.)

Никто из новичков, особенно молодых, не застрахован от тяжкой "женской" доли. Но даже и в другие, более откровенно-ножевые времена, как бы вор ни пылал страстью к какому-нибудь смазливому "красюку", он не спешил насильничать - "законней" и безопасней принудить пассию к "добровольному" сожительству, сперва так или иначе деморализовав ее, коварно загнав в безысходный угол, где выбрать можно лишь один из двух ножей - железный или кожаный.

Профессиональные уголовники - порой проницательные сердцеведы. Они знают, как важно ошеломить жертву, вызвать у нее моральное замешательство, навязать ей чувство вины, заставить оправдываться: кто оправдывается - уже не боец, кто объясняется - наполовину побежден. Знающий правоту свою иной раз и ножа не страшится, даже толстый фраер в ночном переулке может ради имущества своего не пощадить живота своего и, обезумев от праведного гнева и страха, учудить нечто героическое. Но если правота его под вопросом, он куда смиренней. Надо заставить его оправдываться.

– Дя-я-денька, дай часы поносить, - канючит малец.

Почтенный обыватель, сперва опешив, наливается гневом:

– А ну, иди, иди отсюда, пока милицию не позвал... Ишь ты! Сопляк, а туда же - часы ему!

– Дя-я-денька...
– не отстает тот, нахально цепляясь за полы пальто.

– Ах, наглец!.. Брысь!

Оборвыш шлепается на землю и ревет что есть мочи. Из ближайшей подворотни мгновенно выворачиваются двое-трое громил:

– Ты чаво, гад, над пацаном измываешься?!

– Да я... да он, - заикается тот.
– Понимаете ли...

Но поздно - его уже колотят... за мальца, а заодно и обирают его до нитки.

Способов загнать жертву в западню много. Обычно "авторитетный вор", облюбовав "красюка", демонстративно приближает его к себе, пока тот не привыкнет к заискивающей почтительности. Потом втравливает его в карточную игру и оплачивает его долги, но, когда они достигают значительной суммы, вдруг впадает в гнев и требует вернуть все истраченные и проигранные деньги. Но где их взять? Вчера еще в почете, вчера еще он сам травил, избивал, а то и участвовал в убийстве "неплательщиков", а сегодня... Кругом виноват, всякая шавка, недавние льстецы и лизоблюды теперь язвят и оплевывают его всенародно. И сроку всего два дня... Затравленный, считая себя сплошь виноватым, он, съежившись от страха, ждет смерти или чуда. "Не боись, паря, - хрипит ему искуситель.
– Никто не узнает. Опять заживем как боги... Не боись: один раз не пидарас...". И всё, человеку конец.

Есть и другой исход - куда более достойный, но и куда более необратимый, окончательный - в смерть. В начале лета этого, 74-го года в запретке уголовного лагеря No 3 был застрелен молодой, лет девятнадцати, парень. Сроку у него было всего два года, до свободы оставалось что-то месяцев пять-шесть; загнанный в угол, он участи "козла" предпочел смерть и среди бела дня полез, не спеша, через забор. Автоматчика, как водится, за меткую стрельбу наградили именными часами и дали двухнедельный отпуск.

АЛЬБЕРТ

От тюрьмы да от сумы не зарекайся.

Народная мудрость

Пару недель назад из Владимирской тюрьмы вернулся Февраль и привез скорбную весть о смерти некоего Альберта С. Скорбную лишь для автора, так как, кроме него, никто в зоне и не знал, что такое этот Альберт. Февраль потому и зовется Февралем, что у него "не хватает", и надо было потрудиться, чтобы извлечь из немногословной невнятицы более или менее отчетливое представление о последних днях Альберта.

История этого Альберта поневоле заставляет задуматься над страшным смыслом все той же народом мудрости о тюрьме... Никто, никто не застрахован от тюрьмы, а следовательно, и от участи, постигшей Альберта. Но автор предуведомляет читателя, что судьба Альберта в некотором роде нетипична - не тем, что с ним (Альбертом) случилось, а тем, как он воспринял случившееся.

Пренебрегая законами занимательности, рекомендующими постепенное и непрямое подведение читателя к некоей заранее известной автору сути или, как минимум, подачи ее в самом конце рассказа, автор дает ее в начале. Вот она:

1. Какой богатый человеческий материал пропал ни за что! 2. Честному и умному тюрьма - трижды тюрьма. 3. Если закон не защищает человека - он вынужден сам быть судией и палачом. Он прав и... горе ему! 4. Упаси тебя Боже, читатель, от участи Альберта! Но если бы всякий из нас не щадил живота своего, мстя подлецу своему, то, может, подлецов стало бы меньше на белом свете.

Вместе с тем, заранее изложив эти горестные выводы, к которым любознательный читатель, ознакомившись с историей Альберта, пришел бы и сам, автор очень надеется, что проницательный читатель обнаружит в этой истории и некие иные смыслы.

Кроме всего прочего, судьба Альберта поразила автора еще и тем, что наглядно опровергла его давнее мнение, что русскому человеку несвойственно жертвенно-фанатическое служение некоей мстительной цели. Он существо по преимуществу смирное, но и вдруг порывистое, вскидчивое, готовое в эту минуту на любую крайность, однако быстро отходчивое. Чтобы годы и годы посвятить какой-нибудь там вендетте - это здесь не водится. Пушкин с его гениальным чутьем недаром такого мстителя окрестил не каким-нибудь там Петром Ивановичем, а Сильвио.