Море и плен
Шрифт:
начальство в последнюю минуту нс сдрейфило, что позднее и случилось.
Немецким многочисленным дивизиям, при всей их технике, никогда не удалось бы отбросить в скалы Хер-соиеса войска обороны, если бы последние имели в своем распоряжении хотя бы одну эскадрилью самолетов.
Штурмующему врагу давала перевес над нами исключительно герингская авиация, которая беспрепятственно хозяйничала в воздухе. И только благодаря этому воздушному хозяину все попытки нашего командования — теснить врага от стен города — нс привели ни к чему.
Немцы укрывшись за крышей горных склонов от огня артиллерии, с помощью своей авиации задержались.
Мой отряд растрепанный боями, пополнился разношерстным составом. Матросов в нем осталось очень мало и он должен был влиться в минометный батальон, стоявший левее Малахова Кургана.
Разместившись на трех танкетках и одной бронемашине. вошедший в состав минометчиков, мой отряд тронулся на оборонительную линию, именовавшуюся условно — под номером 9.
Прислонившись к холодной броне машины я не верил, что враг сильнее нас, что он может сломать оборону города, но когда добрался до места назначения и разместил отряд по огневым точкам, мне стало ясно, что Севастополь, так или иначе, удержать сил не хватит, что целостной обороны, как и прежде нет и что. не смотря на задержку врага под городскими стенами, успехи всс-же на его стороне.
Тогда я ясно увидел нашу заброшенность, одиночество, в которое бросила нас всесильная Москва, отказав Севастополю в помощи не только живой силой, но и медикаментами, боеприпасами и продуктами, не говоря уже о самолетах.
Кремль сознательно отдавал и город н его гарнизон на гибель. Ведь каждому было ясно, что горсточка русских солдат, перед целыми вражескими полчищами, как бы вынослива не была, устоять не могла.
И даже партизанам Папанина было запрещено идти нам на помощь.
Мировая общественность уже знает о героике русских воинов защищавших от фашистов Сталинград. Одессу, Севастополь, иные города нашей родины, знает о Белгородском и ином окружении. Она восхищается мужеством наших воинов. Но историки еще не написали, какой ценой для русского народа давалась эта победа и сколько она взяла ненужных солдатских жертв, благодаря только бездушию и безалаберности в „стратегии” Верховного командования СССР.....
Неволя, в которой очутился снова Российский народ после войны, не стимулировала чудовищных потерь русских солдат, как и самой победы над врагом.
• *
Прикрываясь авиацией, вражеская артиллерия возобновила интенсивность своего огня и дала возможность дивизиям Эс-эс перейти к шту рму крепости.
Продолжавшийся десятичасовой бой у стен города всс-же не дал врагу того, что он ожидал.
Понеся большие потери, гитлеровцы прекратили наступление и инициативу штурма крепости передали своей авиации.
На рассвете следующего дня, для Севастополя настал „страшный суд”.
Воздушные хищники Гитлера с бреющего полета бросились на город, забросав буквально все точки обороны бомбами.
От этой бомбардировки с воздуха обороняющиеся понесли больше потерь, чем от обстрела артиллерии и другого оружия.
Воздушный враг заставил черноморцев отступить и навсегда отказаться от контр-атак.
Отход этот был последним и непоправимым для севастопольцев в 1942 г.
Что еще могли предприять черноморцы, если они уже знали, что оба их военноначадьника, генералы Волков и Греков, сражаясь до последних сил. пали смертью храбрых на поле брани?
Через два дня каждому стало ясно, что все идет к
краху.
В эти дни политруками начал распространяться среди солдат приказ генералиссимуса Сталина, гласивший:
„В плен никому не сдаваться, так как это считаю изменой социалистической родине и Советскому Правительству”.
Но самострелов не оказалось даже среди ярых сторонников коммунизма. Пример начал показывать бригадный комиссар А. Чирков. Видя и свою близкую гибель, этот комиссар заставлял солдат и матросов друг друга уничтожать, если не окажется последнего патрона для себя.
В принуждении защитников крепости к самоуничтожению, Чирков оказался не одинок, у него нашлись и здесь, на краю гибели сторонники, которые как и он, обезумевши перед страхом гитлеровского плена, призывали к самоубийству.
Один из таких политруков, каким то образом умудрился даже выпустить летучки, в которых сообщал, как он, будучи на Украинском фронте видел, когда один из гвардейцев, в самый критический момент выкопал окопчик, лег в него и сорвав с гранаты кольцо, подорвался вместе с группой красноармейцев, но нс отдался живьем неприятелю.
Более трезвые солдаты не верили в эту летучку и доказывали колеблющимся, что такая смерть не образец героизма, что такую смерть над собой могут учинять только фанатики-коммунисты, которые в одинаковой степени боятся и Гитлера и своего „вождя”.
И если такой гвардеец и был на самом деле, то пропаганда политкомнссаров для него оказалась сильнее его совести.
При обороне Севастополя не мало погибло солдат н матросов, но ни один из них не походил на комсомоль-ца-гвардейца. Они умирали за родину, но не за Сталина.
Призывы политруков заставили и меня глубоко -призадуматься. Что выбрать — плен, страданье в плену фашистов или смерть от своей руки.
I
Ведь кончать самоубийством, нн родина, ни мой народ меня не призывал. Родина призывала защищать ее. Только защищать. А когда не стало средств и сил это делать... зачем же умирать? За кого? За Сталина?.. Ведь только он один, да его приспешники требуют нашего самоубийства.
Кто-же должен тогда попасть в плен?.. Слабые духом, не решившиеся пускать последнюю пулю в себя... Нет, гвардейцу* надо было добывать себе волю не послушанием приказу, а своей силой, волей, в равной степени как у гитлеровцев так — и у диктатуры Сталина... И мне, как командиру позорно перед своими подчиненными следовать примеру гвардейца...
Убедив себя именно с этой стороны, я не задумываясь больше отверг все доводы политруков н доказал своим товарищам, что в смерти этого гвардейца никакого геройства нс было. Умирать только по приказу Сталина граничит с сумасшествием. И если нам выпала доля такая — плен, то надо испить свою чашу до дна.
• •
Молчавшая долгое время осадная артиллерия, между Лабораторной балкой и Лотовым оврагом, до самой Килем низменности, идущей к Южной бухте, снова заговорила, одновременно с бомбардировкой с воздуха Малахова Кургана, лишив Севастопольцев последних укрытий.