Чтение онлайн

— Эй, люди, опомнитесь! — закричал он, оглядывая толпу. — За кого воевать идете?!

— А по-твоему — умирать с голоду! — послышалось в ответ.

— У тебя-то есть чем жену, мать кормить, Привез из Кара-Су!

— Сытый голодного не поймет!

— Пощади, пальван!

— Отвези на землю, пальван!

Толпа батраков окружила Кеймира со всех сторон. Деваться некуда. Отчаявшись, он сорвал с головы тельпек, ударил им об землю и пошел в кибитку. Оттуда вынес полмешка риса, сказал:

— Вот, берите... Это все, что у меня осталось... Берите, но не толкайте меня на предательство!

Никто не прикоснулся к мешку. С минуту люди молчали, переминаясь с ноги на ногу, а потом опять зароптали, начали упрашивать.

— Пальван, разве мы предатели?!

— Не мы предаем! Ханы нас предают! Пусть расплатится Булат-хан с нами, тогда мы не пойдем к каджарам!

— Где тот хлеб, о котором говорил Кият-хан?! Словами сыт не будешь. Кият нас накормил словами, а сам теперь где-то ест с урусами лучшие куски!

— Пощади, пальван, жизни наших жен и детей на твоей совести!

Дрогнул Кеймир. Кровью облилось сердце. Скольких бедняков унесла в этот год голодная смерть. Сколько новых лоскутов прибавилось на бугорках мазара. В основном умирали старики и дети, а те, кто не сдавался, крепился кое-как, гоже одной ногой в могила стояли. Даже мужи семейств — народ сильный, — и те стали сдавать в последнее время. Уже не шли они по утрам на соляное озеро, не черпали из колодцев нефть, не ныряли под воду за кусками нефтакыла, коим было устлано дно. Изнеможденные, с опухшими ногами и лицами, с отекшими глазами, сидели они в холодке, ждали помощи бог весть откуда. Надеялись, что облегчит аллах страдания. Ведь не для того он создавал их, чтобы вот так, бесславно, отправить на тот свет! Должен же помочь всевышний! И не всевышний ли прислал каджаров с хлебом? Эта коварная догадка еще сильнее подхлестнула батраков. Люди стали настаивать, что хлеб самим аллахом послан. Кеймир в отчаянии махнул рукой:

— Берите киржим! Вон он стоит. Берите, плывите...

Толпа бросилась к берегу, а пальван, оставшись возле юрты, ругал всех на свете: и ханов, и себя, и аллаха, и людей, коих народилось много, а кормить нечем.

Из кибитки вышли Лейла с сыном и мать. Остановились рядом, стали утешать. Пусть едут люди воевать. Хуже, чем здесь, им не будет. Здесь их ждет смерть неминуемая, а там, может, и выживут, да с добычей вернутся.

Кеймир промолчал, ничего не ответил. Взял у Лейлы сына. Покачивал его на руках и смотрел, как усаживалась на киржим первая группа земляков. Пальван думал: «А чем же мне кормить семью? Не отправиться ли в войско тоже?» Но нет, на такое он не мог пойти — это запятнало бы имя и честь отца.

Войдя в юрту, он уложил сына в постель, сел рядом и принялся обстругивать ножом широкую доску — ложе будущей колыбели сына. Он уже много дней подряд возился с ней, но работа продвигалась медленно

— Бедный мой Веллек-джан, — прижимая малютку, посмеивалась Лейла. — Ты и не знаешь, и не подозреваешь, как старается для тебя отец. Ах, какая будет у тебя колыбелька!

— Конечно, не такая, в которой растили тебя, ханым: у тебя была разрисованная райскими птичками, но колыбелька у сына твоего тоже будет хорошая. Правда, Веллек-джан? — Кеймир легонько потрепал ребенка за щечку. Лейла прижалась к руке мужа:

— Кеймир-джан, не напоминай мне о старом доме, — попросила она. — В последние ночи мне снятся такие нехорошие сны, То орел меня клюет, то на козе я еду верхом; как бы не случилось беды.

— Вах, ханым, — засмеялся Кеймир. — Орел клюет — это я тебя клюю. А на козе едешь — значит, придется козу доить, чтобы побольше сыну молока доставалось.

— Нет, нет, Кеймир. Чувствую я что-то... Душа болит...

— Ладно, спи, Лейла, Пока я с тобой, тебя никто не посмеет тронуть. Укройся потеплее. — Он снял еще одно одеяло с сундука и накинул на жену. Вскоре она уснула. Было тихо, слышалось только, как малыш чмокал губами.

Поработав немного, Кеймир тоже лег.

На рассвете он проснулся от громких разговоров. Оделся и вышел. Отправлялась на большую землю еще одна группа земляков. Кеймир тоже решил съездить и посмотреть, что там происходит,

К лагерю Джадукяра киржим приблизился на восходе солнца. С моря были видны стройные ряды шатров. Сразу за шатрами гарцевали всадники, видимо, охраняли своих от внезапного нападения. Паслись лошади, верблюды, ослы. Народ кишел там, где стояли в беспорядке купеческие арбы. Под присмотром фаррашей тут продавались туркменам мука и рис. «Сколько народу сбежалось-съехалось! — с болью подумал Кеймир. — Если бы эту силу сейчас направить против персиян! Но без вожака люди — стадо баранов. Перебьют всех». И Кеймир стал с завистью думать о том, как немного надо туркменам, чтобы объединиться в одно войско: всего лишь хлеб и одежду.

С Челекена переправлял людей не только Кеймир, Шли к берегу я другие парусники. Вон и Булатовы кир-жимы. Но почему-то на них одни женщины! Пальван догадался: «Я мужчин в войско шаху везу, а Булат их жен собрал, чтобы полученный хлеб-рис на остров переправить: ведь тех, кто подрядился на войну, назад уже не отпустят. В строй — и айда в персидские края. Хитер Булат-хан, в любом деле выгоду видит. И здесь за перевоз хлеба сорвет свое! Шайтан проклятый!»

Каджары были настроены на редкость миролюбиво. Всюду слышалось бойкое покрикивание, смех. Жарился шашлык и целые бараны на вертелах. Пряный дым стелился по берегу, щекоча ноздри и вызывая аппетит.

Кеймир высадил людей и сам вылез. В киржиме оставил Меджида, который всю ночь был занят перевозкой.

— Ну, хош, — сказал ему Кеймир, — посмотрим, что там происходит, — и валкой походкой направился в середину лагеря.

Еще не дойдя до торговых рядов, он узнал, что съестное и все прочее каджары продают только тому, кто записался в шахское войско. И пальван увидел записавшихся: они стояли возле арб с женами и детьми. Рядом с ними топтались вооруженные фарраши. Муку и рис получали жены, а мужей уводили куда-то за шатры, где стояли отряды всадников. Кеймир прошел туда. Возле большого оранжевого шатра был разостлан громадный ковер, на котором сидели персидские ашрафы. К ним подходили туркмены, опускались На колени и давали клятву верности шахиншаху. Писарь, сидящий тут же, записывал имена воинов на длинный, наполовину скрученный в трубку пергамент. Как только записанный в войско отходил в сторону, его вели к соседней палатке. Там он сбрасывал с себя тряпьё и натягивал форму сарбаза: широкие карбозовые шальвары, крючконосые туфли, широкую белую рубаху и поверх нее красный безрукавный кафтан — курте. Все надевали персидское. Только тельпек на воине красовался туркменский. Оружие сразу не выдавали. Саблю и коня обещали дать позже, когда войско пойдет бить турок.

Кеймир стоял сбоку в толпе и смотрел на ашрафов, сидящих на ковре. Они подбадривали туркмен и посмеивались над ними. «Какой же ив них Джадукяр?» — думал пальван. Он хотел у кого-нибудь спросить, но в это время жесткая морщинистая рука легла ему на плечо. Кеймир оглянулся и встретился взглядом с Назар-Мергеном.

— Вах, пальван! — засмеялся он. — Ты тоже воевать надумал! Молодец, пальван. — Глаза у гургенского хана хитро бегали, он прятал их, будто хотел залезть Кеймиру в карман.

— Пока не записался, — ответил дружелюбно пальван, припоминая далекую прошлогоднюю ночь в кумыш-тепинской чайхане. В другом бы месте Кеймир напомнил Назар-Мергену о ней, но сейчас сила была на стороне персиян, и пальван повторил опять: — Пока не записался. Смотрю вот.

— Ну, ладно, если захочешь — скажи... — Назар-Мерген пошел своей дорогой.

Какие у него хитрые и злые глаза, подумал пальван, но тотчас забыл о нем, потому что увидел Смельчака. Протиснувшись к нему, Кеймир схватил его за руку и подтянул к себе.

— Ты тоже здесь? — спросил удивленно. — А я думал, ты колодец роешь.

— Не пойти ли и мне, пальван? — грустно спросил Смельчак.

Пальван, нахмурившись, дотронулся до рукоятки кожа. Смельчак замолчал. Пальван спросил:

— Кто такие на ковре, не знаешь?