Чтение онлайн

Много раз его возвращали от бреда к ясности мысли, и "основной" голос издевательски спокойно спрашивал:

– Так на чем мы остановились?

Много раз помимо его воли вспыхивал бешеный гнев на мучителей. Мгновенно следовал особенно жестокий удар боли, и голос бесновался, разгоняя спасительный обморок; и тысячи отражений Вирайи корчились на стенах, делали непристойные жесты, плевали и мочились на него, распятого. Он чувствовал себя огаженным, его веки слиплись, текло с волос.

– Убей меня!
– крикнул Вирайя.

Свет погас. Отрываясь от стены, он почувствовал удар морского вала. Холодная масса воды с грохотом подмяла его, оглушила, завертела и понесла в глубину. Из последних сил отбившись от волны, прорвал он водяной пласт, но не успел даже рот раскрыть для вдоха, как закипел в глухой тьме высокий белый гребень. Удар. Крутая горечь хлынула в рот и ноздри, обожгла горло, легкие. Полумертвый адепт, влекомый валом, с размаху плюхнулся... на низкую кушетку. Мучительно извергнув воду из желудка, приподнялся на дрожащих руках. Расплывчатое пятно розового света сжалось и стало настольной лампой под шелковым абажуром. Кружок света лежал на полированном столе, прикрытом кружевной скатертью. Как много здесь розового - диван с высокой, уютно изогнутой спинкой, пухлые сиденья золоченных стульев, цветы настенного вьюнка. Маленькое розовое отражение лампы в стекле книжного шкафа. Да, конечно, как он сразу не узнал рабочую комнату покойницы-матери? Мать встает из глубокого кресла, худая, гладко причесанная, строгая, в полосатой домашней накидке с широкими рукавами. Откладывает клубок шерсти с воткнутыми спицами. Сейчас ему попадет за то, что залил пол водой...

– Прости меня, мама!
– шепчет, съежившись, Вирайя. Ее горячие руки скользят по его плечам, легонько перебирают пальцами завитки волос на затылке.

Внезапно сжав щеки архитектора, она насильно поднимает его голову. На исхудалом, как в дни последней болезни, темном лице блуждает виноватая улыбка, ввалившиеся глаза смотрят нежно и жадно.

– Что ты, что ты, мама, это же я!

Она прижимается высохшими, раскаленными губами к его рту. Шепчет страстные слова. То, что она делает, нестерпимо для живого человека. Зажмурившись, Вирайя отшвыривает ее от себя.

...Смех. Дурашливый и звонкий, словно сотня серебряных бубенцов разлетелась по полу. В изножье кушетки сидит, накинув на голое тело материнскую полосатую накидку, хохочущая Аштор. Волосы, гладко стянутые к затылку и собранные скромным узлом, как у почтенной матери семейства, придают гетере бесовское очарование.

– Испугался меня, дурачок? За кого же ты меня принял?

Смеясь, она плавным движением плеч сбрасывает накидку и придвигается к Вирайе. Он порывисто обнимает Аштор, прячет голову на ее благоухающей груди.

– Стоило бы, стоило бы наказать тебя, дружок. Зачем ты оттолкнула меня, разве я так отвратительна? Я вот такая, да?

Давясь от смеха, она хмурит брови, морщит нос и рычит, оскаливаясь. Это выходит у нее так забавно, что архитектор, забыв обо всех своих болях и страхах, смеется от души. Аштор рычит очень натурально, и на губах у нее выступает пена.

– Ну, хватит, хватит, уморишь! Ну?! Да что с тобой?

Она становится бледнее меловой стены. Челюсти Аштор вытягиваются вперед, уши отползают к затылку, и губы, вздернувшись, вдруг обнажают лезвия бурых клыков.

Короткий бросок тела. Схватив Вирайю руками за уши, она вцепляется ему в горло...

– Встань, Вирайя Конт, посвященный Внутреннего Круга!

Он очнулся, словно, как в юности, спал под соснами на морском берегу,бодрый, освеженный, слегка голодный, с радостным ощущением здорового, отдохнувшего тела. Сквозь стеклянный потолок водопадом лилось солнце на светлый мрамор стен, на рощицу пальм и орхидей вокруг бассейна. Вирайя лежал за низким чернолаковым столом, заставленным вазами с фруктами, сыром и графинами, оплетенными золотой сетью. Сотрапезниками оказались двое мужчин, одетых в иссиня-черные костюмы с крылатыми дисками на груди. Такая же одежда, почти невесомая и не стеснявшая движений, была на нем самом, только без диска.

Одному из мужчин - полноватому, русому, румяному, с круглой холеной бородой и озорными глазами - никак не удавалось держать пальцы в покое. Они, как самостоятельные живые существа, переставляли посуду, крошили хлеб, барабанили по краю стола. Другой, морщинистый бритый брюнет с длинной прядью волос, падающей на лоб, степенно жевал передними зубами. Вилка и нож казались зубочистками в его костлявых длин-нопалых ручищах.

Осознав смысл разбудивших его слов, Вирайя соскочил с ложа и вытянулся, ожидая новых испытаний. Но брюнет замычал на него с полным ртом и замахал руками, призывая лечь обратно. А русобородый, налив и подвинув архитектору бокал, сказал беспечно:

– Вообще, ты отвыкай от стойки смирно, Священный брат. Она тебе больше не понадобится. Пей, ешь, веселись, - кончились твои муки. И не смотри на нас, как коротконосый на зажигалку - мы настоящие, ни во что не превратимся. Меня зовут Плеолай Таоцли, а вот его - Раван Бхагид. Вечером тебя официально посвятим, навесим лепешку на ворот.

– Веселиться особенно нечего, - хмуро возразил Раван.- Тебя, брат, приняли в Круг по причинам, можно сказать, трагическим и с великой спешкой. Мы с Плеолаем когда-то выдержали полный набор испытаний - многолетний, не чета твоим.

– Ладно тебе пугать, - остановил его русобородый.- Видишь, парень и так едва живой! А ты чего ждешь, Священный? Мы тоже пищу телесную потребляем, для поддержания бренной оболочки...

– Спасибо, - почтительно ответил Вирайя. Черные одежды с дисками по привычке леденили душу, мешали соображать и действовать. Кроме того, трудно было перейти от тоски двадцатидневного сидения в одиночной бетонной камере, от хаоса чувств и мыслей, вызванного страшными испытаниями последнего дня, к непринужденному, веселому разговору. Не помогало даже чудодейственное средство, дарившее странную, лихорадочную бодрость.

– Так я... член Внутреннего Круга, Священные?

– Братья!
– заорал Плеолай, хватив кулаком по столу так, что расплескалось налитое вино, а чопорный Раван сердито отвернулся.
– Я тебя заставлю сожрать все эти сливы с косточками, если ты сейчас же не расцелуешь меня и не назовешь братом!

– Хорошо, брат!
– натянуто улыбнулся архитектор.

Плеолай, возликовав, облапил его, дохнул винным запахом и вымазал лицо жирными губами. Освободившись, Вирайя снова спросил, стараясь говорить непринужденно и твердо:

– А что за причины такие... трагические... и почему вдруг спешка?

– Слушай, - сказал Раван, видимо, склонный к наставлениям.
– Ты как думаешь, почему мы тебя приняли в Орден? За красивые глаза?

Он думал об этом, когда сидел в пустой камере, лишенный звуков, видевший свет только тогда, когда открывалось окошко в стене и пневмолифт подавал пищу. Он догадывался, что предстоит посвящение, и перебирал свои грехи, свято веря, что кто-то слушает его мысли. Но не мог, даже против желания, не вспомнить все то, что считал своими победами и заслугами. Как не верти, выходило, что Орден мог заинтересоваться только его архитектурными работами.