Морская раковина. Рассказы
Шрифт:
— Да-да!..
У товарищей не хватало духу отказать Пьедраите и разрушить его последнюю надежду. И они шли дальше.
Между собой они говорили:
— Он не дойдет.
— Он дотянет только до дома Арриаги.
— Нет, дальше. Пожалуй, до Дуарте.
— А может быть, и еще немного…
— Еще?
— До Кальдерона.
— Нет, до Питы Сантоса, не больше…
Это сказал Насарио Монкада Вера. И он угадал.
— Пусть уж это случится здесь, по крайней мере здесь живет мой кум Ромуальдо.
— Может, его и дома нет, пасет стадо на холмах…
— Нет, он посылает старшего сынишку, а сам отдыхает. Ромуальдо уже старый.
— Да…
И вот сейчас они подходили к дому Питы Сантоса.
— Жаль, что мы не поспорили, а то я бы выиграл! — повторял Насарио Монкада Вера.
Через несколько минут он распорядился:
— Поднимайте его!
И прошептал еще раз на ухо носильщикам:
— Отворачивайтесь, когда он кашляет, чтобы на вас не попала слюна.
Медленно, «словно процессия на деревенской площади», отряд подошел к дому Питы Сантоса и остановился у входа.
Насарио Монкада Вера крикнул:
— Эй, кум Ромуальдо!
Ромуальдо Пита Сантос показался на плоской крыше бокового флигеля и радостно воскликнул:
— Входи, кум! Да будут благословенны глаза, которые тебя увидели!
И вслед за этим полюбопытствовал:
— Каким это ветром вас занесло в наши края?
Монкада Вера печально ответил:
— Мы пришли с нашим товарищем Пьедраитой, он немного болен… И мы хотели попросить тебя разрешить нам здесь переночевать…
— Конечно, кум! Ты же знаешь, что мой дом — твой дом.
— Где ты нас поместишь, кум?
— Наверху нет места, там сейчас наши родственники. Они приехали, чтобы посоветоваться с Меласио Вегой… Вы можете расположиться внизу.
— Нам все равно где.
— Так заходи же со всеми друзьями. Я распоряжусь, чтобы приготовили что-нибудь поесть… Вы с дороги и, конечно, устали…
— Спасибо, кум!
Рамона Пьедраиту устроили на дощатом полу, на груде грязных мешков из-под кофе и риса. Под голову ему подложили старое седло, сверху накрыли пончо.
Жена Ромуальдо, нья [10] Хуанита, женщина лет пятидесяти, крепкая и красивая, спустилась к больному.
Корнелио Пьедраита сел у изголовья отца. Музыканты не вошли в дом, они направились на берег реки и уселись над крутым обрывом, безмолвные, рядом со своими безмолвными инструментами.
Через некоторое время, словно сговорившись, они обернулись и посмотрели на большой барабан, который Корнелио Пьедраита оставил у входа.
Каждый из них мысленно задавал один и тот же вопрос:
10
Нья (муж. р. — ньо) — сокращенное от «сеньора».
— Кто же будет на нем играть?
И они не находили ответа.
Потянулись долгие томительные минуты; прошло около часа. С неба опускались сумерки, над почерневшей землей, над почерневшей водой сгущались тени…
С больным, кроме ньи Хуаниты, были теперь три ее дочери: три молодые индианки со строгими лицами и красноватым, словно древесина мангле, оттенком кожи… Мужчины разглядывали их, и печаль не помешала Эстебану Пачеко принять решение написать любовное письмо всем трем сразу; а Северо Марискаль думал, что они были бы благодатной почвой для процветания новых Марискалей…
Но девушки даже не поздоровались с ними.
Они спустились вниз, чтобы не оставлять мать одну и помочь больному умереть, как положено.
Теперь были слышны их голоса, читавшие молитву…
Они просили:
— О блаженный святой Мигель, повелитель небесного воинства, молись за него! Святой ангел, блаженный святой Хосе, заступник всех умирающих; молитесь за него!
Потом они начали читать отходную. Читала мать, дочери вторили ей…
— Святой Авель… Хор праведников… Святой Абрагам… Святые патриархи и пророки… Святой Сильвестр… Святые мученики… Святой Августин… Святые отцы и наставники… Святой Бенито… Святые монахи и отшельники… Святой Хуан… Святая Мария Магдалина… Святые девственницы и вдовы…
— Молитесь за него!.. Молитесь за него!.. Молитесь за него!..
Потом они вручали его душу господу богу:
— Выйди из него во имя ангелов и архангелов, во имя престола и высшей власти, во имя сил небесных, во имя херувимов и серафимов!..
Это была последняя молитва. Голоса умолкли.
Музыкантам стало страшно.
На пороге появилась нья Хуанита.
— Отошел! — сказала она.
Корнелио Пьедраита, сразу ставший беспомощным и маленьким, держался за ее юбку и плакал навзрыд…
— Папа!.. Папа!..
Все было кончено. Друзья умершего молчали.
И вновь потянулись томительные минуты. Казалось, что люди потеряли представление о времени.
И вдруг произошло то, чего никто не ждал. Кто-то из музыкантов — потом сказали, что это был Аланкай, — поднял свой инструмент. И он издал горестный, жалобный звук.
Остальные инстинктивно ответили…
Потекли тоскующие стоны рожка, тромбона, баса, трубы…
И через несколько минут уже звучала грустная, плачущая мелодия, мелодия санхуана… В нее вплетались отрывки похоронного марша, под который хоронили богатых, печальные народные напевы…
Люди оплакивали умершего друга, оплакивали его уход. Они плакали искренне и горько, с грубым простодушием, плакали голосом траурной музыки…
Но чего-то недоставало в волнующих звуках: гармония была неполной без аккомпанемента большого барабана, без звона тарелок.
Гармония была неполной…
И вдруг музыканты почувствовали, что барабан и тарелки присоединились к оркестру.
Все переглянулись.
Кто посмел нарушить молчание одетых в траур инструментов?!
«Бум!..»
Корнелио Пьедраита ритмично ударял деревянной палочкой по упругой коже барабана…
«Бум!..»
Наверху Ромуальдо Пита Сантос, не обращая внимания на покойника, занимался приготовлением пищи.
Он говорил пеону:
— Выбери-ка, Пинтадо, курочек пожирнее. Надо сварить бульон. Это самое лучшее кушанье в подобных случаях… Потом купи кофе у Лопеса… Да, и рома! Глоточек рома никогда не помешает.
Услышав музыку, доносившуюся с берега, он воскликнул:
— Эти парни переняли обычай горцев… Ну что ж… Пусть будет музыка… Но танцев я не допущу… Когда танцуют в присутствии покойника, это позор для дома…