Чтение онлайн

— Мы его к ночи похороним, друг. Сейчас нельзя вахту бросать. Десант в любую минуту подойти может.

— А как корректировать будем… без рации?

— Как?..

Медведев глядел на лежащего рядом моряка, на его стройные юношеские плечи, загорелую шею, румяное лицо под шерстяным подшлемником, — видел его как будто впервые. Мысль, что пришла в голову недавно, показалась немыслимой, неисполнимой. Должен ли он, смеет ли послать на верную смерть и этого красивого, полного жизни парня?

— Есть одна мысль, Фролов, — медленно сказал он.

Сигнальщик смотрел на него широко открытыми карими глазами.

— Видишь ли, если не наладим корректировку, — весь наш пост ни к чему. Корабли не смогут громить укреплений — тех, что мы запеленговали. Рация не работает. Остается семафор.

Фролов молча слушал. Медведев помолчал.

— Не знаю, что из этого получится. Но может быть, что-нибудь и вышло бы. Чайкин клюв высоко над морем, его далеко видно и с берега и с кораблей. Я решил было сам сигнализировать, да скорости дать не смогу.

Фролов понял. Глаза блеснули обидой.

— А мне разве не доверяете? Я сигнальщик первого класса, семьдесят знаков в минуту пишу.

— Знаю… Да ты понимаешь — за что возьмешься? Должен стать на открытом месте, над самым обрывом. По тебе, как по мишени, все их орудия и пулеметы бить будут.

— Авось, промахнутся, — просто сказал Фролов. — Товарищ командир, это вы здорово придумали!

Он приподнялся на камнях, густой румянец залил щеки. И вдруг напрягся, вытянулся, прижал к лицу окуляры бинокля.

— Наши боевые корабли на горизонте!

Медведев смотрел тоже. Плескался в линзах бесконечный океанский простор. Длинной изогнутой клешней вдавался в воду берег. Мерцал и переливался рубчатый горизонт.

— Справа, курсовой угол десять, товарищ командир!

И точно — в указанном направлении мелькнули по волнам еле видные зазубренные полоски.

— Дадим корректировку, товарищ командир, — Фролов не отрывал бинокля от глаз. — Вы за меня не бойтесь. Вася Кульбин любил говорить: «Матрос пули глотает, бомбы руками хватает».

Фролов взглянул на Медведева и осекся. В Медведеве не осталось и следа колебаний. Рядом был прежний, сдержанный, подтянутый командир, каким Фролов привык видеть его у боевой рубки катера в часы операций. Взгляд Медведева был тверд, экономными и быстрыми стали движения.

Командир достал из планшета карту. Ветер трепал и сворачивал легкие кальковые края. Медведев разложил карту в углублении, прижал с боков осколками гранита.

— Принесите ракетницу и сигнальные флажки!

Фролов бросился в кубрик, вернулся с большим, старинной формы, пистолетом. Вложил в ствол картонный патрон ракеты. Из клеенчатого футляра вынул два красных флажка.

Корабли приближались. Уже видны были в бинокль очертания широких скошенных труб, углы орудийных надстроек. Но берег затаился, точно и не было в скалах настороженных, направленных в море батарей.

— Ракету! — приказал Медведев.

Фролов вскинул ракетницу. Узкая дымовая лента взвилась над высотой, высоко в небе вспыхнул алый лоскут дыма. Мгновенье спустя такая же ракета поднялась над флагманским эсминцем.

— К корректировке приготовиться! — приказал Медведев, не отрывая бинокля от глаз.

Фролов шагнул вперед — в каждой руке по развернутому флажку. Стоял теперь на самом краю ветристой бездны, ясно видимый и с моря и с берега. И, улучив момент перед началом сигнализации, сделал то, что делал не один краснофлотец, смотря смерти в глаза, никогда не сгибаясь перед врагом.

Фролов шагнул вперед — в каждой руке по развернутому флажку.

Он сорвал и бросил на камни свой шерстяной подшлемник и, бережно достав из-за пазухи, расправил и надел набекрень старую, пропитанную солью бескозырку с золотыми литерами и ленточками, вьющимися на горном ветру.

— Ему меня подстерегать не резон! — крикнул Агеев Медведеву, бросаясь вслед за диверсантом к выходу из ущелья.

Такова была первая мысль. Конечно, мнимый англичанин постарается не упустить ни мгновения, использовать преимущество во времени, чтобы, затерявшись в скалах, уйти к своим. Но тотчас у Агеева родилось другое соображение.

Неверно! Может быть, неопытный враг сделал бы именно так, но испытанный разведчик, конечно, использует особенность местности, затаится где-нибудь за скалой, чтобы, дождавшись преследователей, наверняка расправиться с ними.

«Точно! — думал на бегу боцман. — Где он будет ждать? Конечно, у перехода через стремнину. Придется там помедлить, выйти на открытое место. Там он и ударит, как на охоте».

И вместо того, чтобы одним духом перемахнуть пенную воду, Агеев пробежал ущелье, лег, подполз к заросли у потока и, не раздвигая зелени, выглянул наружу.

Сквозь кружево листвы, пронизанное солнцем, чернели мокрые камни, сверкали брызги потока. Молчаливо сгрудились скалы на том берегу. Агеев знал — вдоль отвесной стены на уровне входа в ущелье, где лежит он сейчас, идет трещина, узкий выступ, тоже скрытый снаружи зеленью. Не шевельнув ветки, пополз этим выступом вдоль стремнины, до того места, где обрыв сворачивал в сторону и делала поворот речка.

«А может, зря теряю время, немец давно уж уходит к своим», — терзала неотступная мысль.

— Неправда! Торопитесь медленно! — пробормотал он свою любимую поговорку. Напрягся, перепрыгнул поток, стал возвращаться ползком, распластавшись по камням.

И против входа в ущелье, за первым же поворотом, лицом к лицу столкнулся с затаившимся немцем.

Диверсант лежал, держа наготове гранату, смотрел на скрытое зеленью горло ущелья. Совсем другое — напряженное, обтянувшееся лицо, с полуоскаленными зубами под приподнятой верхней губой, глянуло на Агеева. Граната покатилась на камни. Агеев поднял пистолет. Но с проворством, почти невероятным для такого жирного, тяжеловесного человека мнимый О’Грэди схватил его за руку. Они зашатались над самой водой. Немец рванулся, вывернулся, как змея, исчез за скалой.

И потом — минуты стремительного карабканья по скалам, бега по камням, под солнцем и ветром. И, наконец, Агеев лег ничком, жадно напился студеной воды, золотящейся в мшистом углублении.

Он вытер обильный пот, слепящий глаза, и, осторожно приподняв голову, окинул взглядом окрестность.

Теперь перед ним была плоская лощина, похожая на высохшее океанское дно. Ни деревьев, ни высокого кустарника. Тот же пейзаж, как и всюду, в этой области вечной мерзлоты: гранитные валуны, нагроможденные друг на друга, остробокие шиферные плиты, кое-где желтоватые ветви ползучей березы плотно прижимались к камням.