Чтение онлайн

– Так точно, – тем же нейтральным, хотя и не столь меланхоличным тоном ответил лейтенант.

– А Кокорин где?

– В кубрике. Под охраной дневального.

– Охрану снять, – распорядился Машков, – бойца отправить в столовую.

– Без конвоя?

– Без.

– Разрешите выполнять?

Теперь в голосе лейтенанта звучало удовлетворение, почти радость. Машков едва заметно усмехнулся.

– Погоди. – Он отложил в сторону безнадежно испорченный платок и придирчиво осмотрел затвор. – Дьявол, пригорело все, зубами не отдерешь…

Он снова взялся за платок, и в этот момент дверь кабинета вдруг распахнулась без стука. Машков поднял голову, и сердитое выражение на его лице мигом сменилось кислой миной.

– Уже настучали, – сказал он, с откровенной досадой разглядывая стоящего на пороге человека.

Человек был одет в армейские брюки защитного цвета и зеленую офицерскую рубашку с коротким рукавом. Погоны его были украшены четырьмя звездочками и эмблемой со стилизованным изображением щита и двух скрещенных мечей.

– Капитан Жигалов, военная прокуратура, – представился он, отчетливо козырнув. – Прибыл для расследования происшествия… Виноват, – хищно подобравшись, перебил он себя, – а что это у вас, товарищ капитан второго ранга?

– Черт возьми, – процедил Машков и с отвращением швырнул на стол затвор, который так и не успел отчистить.

Миновав КПП, потрепанный «уазик» покатился по сухому пыльному асфальту – мимо двухэтажного здания офицерского общежития, мимо приземистой длинной столовой, вдоль обсаженного старыми платанами, расчерченного полустертыми белыми линиями плаца с дощатой трибуной и флагштоком, на котором бессильно обвисло линялое полотнище военно-морского флага, – миновал сложенную из желтоватого ракушечника казарму и остановился перед беленым домиком штаба. На некотором удалении, горланя строевую песню, промаршировала в сторону учебного корпуса короткая колонна одетых в выгоревшие на беспощадном южном солнце робы матросов под командованием двигающегося расслабленной походкой старшины.

Как только «уазик» остановился, температура в кабине сразу же начала угрожающе расти, как будто машина была огромной кастрюлей, под днищем которой кто-то включил мощную газовую горелку. Иван Одинцов поспешно распахнул заедающую дверцу и выбрался наружу. Увы, ожидаемого облегчения это действие ему не принесло: солнце ударило по голове, как гигантский раскаленный молот, а размягченный асфальт швырнул отраженный жар прямо в лицо. Забрав с заднего сиденья легкий обшарпанный чемодан, Одинцов с лязгом захлопнул дверь и махнул рукой водителю – веселому разговорчивому матросу из комендантской роты.

– Удачи вам на новом месте, товарищ капитан третьего ранга! – крикнул тот на прощанье, скаля в улыбке крупные белые зубы.

«Уазик» душераздирающе скрежетнул шестернями коробки передач, чихнул глушителем и укатил, оставив после себя медленно тающее в густом горячем воздухе облачко бензинового перегара.

Держа в левой руке чемодан, Одинцов огляделся. Новое место службы ему не нравилось: все здесь было какоето пыльное, приземистое, неказистое, будто игрушечное. К тому же солнце палило так, что служить не хотелось, хотелось купаться, загорать и флиртовать на пляже с девчонками. Спина у него вспотела, под мышками было горячо и липко, и ручка чемодана сделалась скользкой от пота. «Чертово пекло», – с неудовольствием подумал он и, поудобнее перехватив норовящий выскользнуть из пальцев чемодан, двинулся к штабу.

Укрепленная слева от двери стеклянная табличка с потрескавшимися серебряными буквами на густо-синем фоне свидетельствовала о том, что веселый матросик из комендатуры доставил его точно по адресу: номер войсковой части был именно тот, что значился в выданном Одинцову предписании. Сильная пружина затрещала и заныла, когда капитан третьего ранга потянул дверь на себя; по достоинству оценив ее сопротивление, Одинцов, войдя, предусмотрительно придержал дверь рукой, чтобы избежать унизительного толчка в кормовую часть своего организма.

Поднявшись по истертым ногами ступенькам, он открыл еще одну дверь, на этот раз, слава богу, без пружины, и очутился лицом к лицу с вестовым. Вестовой, рослый матрос с красной повязкой на рукаве, скучал в коридоре штаба, привалившись плечом к стене рядом с дверью, за которой, судя по некоторым признакам, располагался гальюн. Увидев офицера, он принял строевую стойку, козырнул и шагнул вперед, преграждая дорогу.

– Доложите командиру части, что капитан третьего ранга Одинцов прибыл для дальнейшего прохождения службы, – сухо распорядился Одинцов.

Вестовой забухал ботинками по истертому линолеуму, под которым, как живые, шевелились рассохшиеся половицы. Стены коридора были почти на высоту человеческого роста выкрашены зеленой масляной краской того депрессивного, свинцового оттенка, который свойственен большинству лакокрасочных изделий отечественного производства. Под потолком в матовых пластиковых плафонах горели лампы дневного света. Одинцов отметил про себя, что внутри плафонов не видно ни одной дохлой мухи, а истертый линолеум под ногами надраен до блеска, как палуба флагманского линкора. Это его не утешило, поскольку ничего иного он и не ожидал: как-никак, часть была флотская, а палуба на флоте – это святое.

Вестовой выбил лихую барабанную дробь на филенке расположенной в дальнем конце коридора двери. По пустому коридору прокатилось гулкое эхо. Подождав немного и дождавшись, по всей видимости, ответа, матрос залихватским жестом рванул дверь на себя и четким строевым шагом шагнул через порог. Что ж, командира здесь, по крайней мере, уважали, и даже старослужащие (а вестовой, судя по некоторому беспорядку в одежде, относился именно к этой категории) в его присутствии держались в рамках устава.

Одинцов не спеша двинулся по коридору. Первое впечатление оказалось верным – половицы действительно шевелились под истертым линолеумом, отчетливо поскрипывая при каждом шаге. Одно из двух: либо министерство обороны много лет подряд не выделяло данной войсковой части денег на ремонт, либо здесь беззастенчиво крали, возводя за казенный счет роскошные загородные особняки. Одинцова вдруг охватило уныние, и выбор, сделанный когда-то между гражданским вузом и военно-морским училищем, едва ли не впервые показался главной ошибкой всей его жизни. Какого черта, в самом-то деле? Он мечтал защищать Родину, быть на переднем крае, на самом острие удара; более того, именно к этому его готовили на протяжении многих лет упорных тренировок. Он умел проделывать фантастические трюки, какие и не снились самому опытному каскадеру, и выживать в условиях, которые любой медик назвал бы стопроцентно смертельными для человеческого организма. Он мог в одиночку пустить ко дну вражеский авианосец, а если хорошенько постараться, то и целую флотилию. А вместо всего этого ему уже который год подряд приходится ходить в наряды, бороться с так называемыми неуставными взаимоотношениями и вникать в тоскливые хозяйственные мелочи наподобие побелки потолков и покраски полов в матросских кубриках…

– Проходите, товарищ капитан третьего ранга, – сказал, снова появляясь в коридоре, вестовой, – товарищ капитан второго ранга вас ждет.

Одинцов переступил порог и закрыл за собой дверь. Кабинет был тесный, в нем едва помещались два составленных буквой «Т» стола, несколько обшарпанных полумягких стульев и большой облупленный сейф в углу у окна. На краю стола выстроились в ряд три телефона: обычный городской, полевой в коричневой, под орех, эбонитовой коробке и предназначенный для внутренней связи аппарат без диска. Посередине стола расположился письменный прибор, выглядевший так, словно к нему прикасались только для того, чтобы вытереть пыль. На сейфе стоял стеклянный поднос с графином и тремя перевернутыми стаканами. Массивная стальная дверца сейфа была распахнута, позволяя посетителю заглянуть в полупустое железное нутро, где виднелись какие-то обтрепанные папки и лежала морская офицерская фуражка с лакированным козырьком и «крабом» на околыше. Перед сейфом спиной к вошедшему сидел на корточках широкоплечий человек с выбритой до глянца головой. Он что-то сосредоточенно искал в пахнущих затхлой канцелярщиной железных недрах, и на его треугольной спине с проглядывающими сквозь светлую ткань рубашки темными полосками тельняшки шевелились тугие канаты крепких мышц.