Чтение онлайн

Кокорин сдержанно вздохнул. Жизнь в наряде была устроена точно так же, как и в казарме, или в кубрике, как ее здесь называли. Молодежь, «салаги» и «бакланы», выполняла за себя и за того парня всю грязную работу; «караси» наподобие Рашидова играли роль сторожевых псов, принуждая молодых матросов к покорности и повиновению, а старослужащие почивали на лаврах, пробуждаясь к активности лишь тогда, когда нужно было блеснуть перед начальством во время учений. Так было всегда и везде – точнее, почти везде, и даже Кокоша, парень простой, деревенский и не слишком продвинутый по части абстрактного мышления и всяких умозаключений, давно понял: так оно и будет дальше, сколько бы высшее командование ни кричало о борьбе с неуставными взаимоотношениями. Потому что офицерам, которые непосредственно работают с личным составом, дедовщина выгодна и удобна: порядок в подразделении поддерживается будто бы сам собой, обучение молодых бойцов проходит нормально (еще бы оно не проходило; жить захочешь – чему угодно научишься в два счета!), и беспокоиться, стало быть, надо только о том, чтобы процесс не вышел из-под контроля, чтобы в ходе этого так называемого обучения кого-нибудь из салаг не покалечили или, боже упаси, вовсе не вогнали в гроб тем или иным способом, – словом, о том, чтобы шило не слишком выпирало из мешка.

Кокоша опять вздохнул. У этой медали, как и у любой другой, было две стороны. Ясно, дедовщина – это плохо, особенно когда ты только начинаешь служить и вкалываешь, как негр на хлопковой плантации. А с другой стороны, как еще можно за считаные месяцы сделать из вчерашнего маменькиного сынка настоящего бойца? Кому это надо – зубрить уставы, отрабатывать строевые приемы, подчиняться каким-то клоунам в звездах и лычках, потеть на тренажерах и заучивать наизусть тактико-технические данные оружия и всяких там приборов? Да что там оружие и тренажеры! Палубу в кубрике драить кому охота? Ясно, что надо, иначе грязью зарастешь, но ведь неохота же, елки зеленые! Вот пускай, кому надо, тот и драит, а я в уборщицы не нанимался… И что ты ему сделаешь? В наряд поставишь? На губу пошлешь? Это хорошо, если он один такой разгильдяй. А если все скопом? Всех на губу? А Родину тогда кто станет защищать?

А вот если его, раздолбая, пару раз сводить после отбоя в каптерку, а еще лучше гальюн и там, в гальюне, провести с ним воспитательную работу, он мигом сделается шелковым и умственные способности к усвоению сложного учебного материала у него появятся, будто по волшебству, – даже у самого тупого. Это Кокоша хорошо знал по себе, поскольку, обладая прекрасным здоровьем и развитой мускулатурой, никогда не питал склонности к учебе – настолько не питал, что, как ни бились с ним семья и школа, аттестат о среднем образовании он получил еле-еле, и, кроме троек, была в том аттестате одна-единственная пятерка – сами понимаете, по физкультуре. Так вот, если бы школьные учителя на уроках применяли те же методы обучения, что старшина второй статьи Лопатин, из российских школ выпускались бы одни сплошные медалисты – золотые или, на самый худой конец, серебряные.

Берешь, к примеру, обычный полевой телефон. Присоединяешь провод к чему-нибудь металлическому – хотя бы и к спинке кровати. Заставляешь «баклана» взяться за эту спинку обеими руками и задаешь ему вопрос – по уставу, по правилам минирования плавсредств или там по устройству ПП – подводного, сами понимаете, пистолета. И если ответ неверный, поворачиваешь ручку этого самого телефона. Ток, который выдает спрятанная в коричневом эбонитовом корпусе динамо-машина, слабенький – убить не убьет, но по пальцам шарахнет, как железный лом. Отлично прочищает мозги, между прочим, да и память обостряет лучше любых тренировок.

Или еще проще – противогаз. Тут подойдет любая модель, лишь бы маска плотно прилегала к лицу и был исправен выпускной клапан – то есть чтобы работал, как полагается, только на выдох, не пропуская вовнутрь «забортный» воздух. Надеваешь его, опять же, на «баклана» и приступаешь к проверке знаний – задаешь вопрос и пережимаешь шланг. Подача кислорода в этом случае возобновляется только тогда, когда испытуемый дает внятный, удовлетворительный ответ или, не зная такового, начинает терять сознание…

Но это все еще полбеды, все это можно пережить. Помнится, в самом начале, когда Кокоша только пришел в часть и едва начал вникать в здешние порядки, проходивший мимо лейтенант Порошин, заметив, по всей видимости, что молодому матросу не по себе (а ему действительно было очень не по себе после первой разъяснительной беседы в гальюне со старшиной второй статьи Лопатиным и его приятелями), с участием, в котором сквозила легкая насмешка, процитировал ему какого-то древнего философа, сказавшего, что все, что не убивает, делает нас сильнее. Поразмыслив, Кокорин пришел к выводу, что философ, а вместе с ним и лейтенант в чем-то правы. Вот только в своей способности пережить то, что по замыслу должно было сделать его сильнее, он в последнее время начал сомневаться.

Главная беда была в его характере, и даже не столько в характере, сколько в выражении румяной губастой физиономии. Из-за этого выражения в родной деревне его прозвали Телком (звать его Кокошей там, дома, никому не пришло в голову, потому что Кокориных там было полдеревни, а может, и больше). Высокий, плечистый и сильный, Кокоша был безобиден, наивен и робок, как самый настоящий теленок. Таким всегда больше всех достается от сверстников и в детском саду, и в школе, и в пионерском лагере. Что уж говорить об армии!

Говоря коротко, Леха Кокорин с первого дня своей срочной службы стал козлом отпущения, и конца этому не предвиделось.

Он стоял у решетчатой стены оружейной комнаты рядом с привинченным к стене телефоном в архаичном корпусе общевойскового образца, трубкой которого при желании можно было запросто проломить кому-нибудь череп, и вместо выкрашенной масляной краской стены казарменного коридора видел перед собой тихую равнинную речушку за околицей и заливные луга с темной щетинистой полоской дальнего соснового бора на горизонте.

Потом в тишине спящей казармы послышались неторопливые шаги нескольких человек. Двое тяжело и уверенно, нисколько не боясь потревожить сон окружающих, стучали каблуками, и еще как минимум двое шаркали казенными тапочками.

Бросив быстрый косой взгляд в сторону темного кубрика, Кокоша поспешно подтянулся, приняв строевую стойку. Оттуда, из кубрика, уже выходили четверо – дежурный по роте старшина второй статьи Лопатин, второй вахтенный, татарин Рашидов, и еще двое старослужащих. Лопатин и Рашидов были одеты по всей форме, поскольку стояли в наряде, а их спутники щеголяли в тельняшках, трусах и тапочках.

Внутри у Кокорина все так и заныло от нехорошего предчувствия. Конечно, теоретически эти четверо могли направляться не к нему, а в гальюн, чтобы перекурить и, может быть, даже глотнуть одеколону. Но это только теоретически. Ну на кой ляд, спрашивается, им было вставать посреди ночи только затем, чтобы выкурить по сигарете?

Когда они проходили мимо, Кокоша на всякий случай вытянулся в струнку и отдал честь. Что с того, что на дворе ночь и что вахтенный вовсе не обязан козырять каждому, кто, одной рукой придерживая сползающие трусы, а другой протирая заспанные глаза, на заплетающихся ногах бредет мимо него по нужде в гальюн? Было бы желание, а придраться можно и к столбу: почему, дескать, криво стоит?

– Вольно, матрос, – насмешливо бросил, проходя мимо, старшина второй статьи Лопатин.

Козырнуть в ответ он, естественно, и не подумал. Даже адмирал на его месте козырнул бы, но Лопатин – не какойнибудь адмирал, а старослужащий, ему устав не писан.

– Не матрос, а матрас, – поправил его татарин Рашидов, на ходу доставая из кармана робы сигареты.

– Служи, сынок, как дед служил, а дед на службу положил, – зевая и почесывая сквозь сатиновые трусы свое хозяйство, продекламировал Тихон.