Чтение онлайн

— Илья. Сын Захара Минаича.

— А кто сказал про то, что не спится?

— Ну, будет, Зинуха! — недовольно сказал дед. — Поди, не дурее тебя?

— Ты чего? Обиделся, деда? — Зинаида подошла ближе.

— Нету, — он ласково потрепал нагнувшуюся к нему молодую рыбачку. — Ну, идите своей дорогой. Посмейтесь, пошумите... А то пареньки не седни-завтра в море уйдут, а девчатки горевать останутся.

Илья широко развернул мехи саратовской — гармонь заплакала, а Мария приглушенным, гортанным голосом затянула:

А я выйду на край поля — Не бежит ли милый с моря...

Улыбаясь, дедушка долго прислушивался к припевам молодежи. Ведь и он когда-то был таким же удалым пареньком, как Кирюха, как Илья... Но парни тогда не певали вот этого припева, что сейчас озорно вскинулся над поселком:

Вместо ладанки, креста, Милка компас принесла.

Долго еще пела молодежь и о том, что в районе заправляет теперь делами не стражник, а Гришка-рыбак в Совете орудует; похвалялись и тем, что скоро ловцы весла и паруса сменят на моторы, заживут артелью.

И нет, кажется, конца припевам, не дождешься... С трудом разгибая поясницу, дед выпрямился и, приговаривая свое обычное, шагнул в землянку:

— Ноют косточки... Освежить надо...

Достав из-под койки бутыль водки, настоенной на травах, дед опять вышел наружу. Он поднял голову, будто что видел своими черными впадинами глаз, и долго стоял так, прислонившись к косяку.

А ночь выдалась тихая, напоенная пахучими ветровыми запахами. С моря попрежнему тянул тепловатый зюйд-ост.

Глубоко и ровно дышал дед, вбирая бодрые, душистые волны ветра.

— Рассвет, должно, скоро. Освежу косточки и сосну часок-другой.

Присаживаясь на порог, он снял с горлышка бутылки чашечку и опустил в нее указательный палец, чтобы чувствовать меру и не перелить через край.

Только забулькала водка, как ловец насторожился, перестал наливать. Поблизости кто-то находился — у деда тонкое, обостренное чутье.

— Кто тут? — спросил он и снова стал наливать водку.

Отставив бутыль с чашечкой за порог, в землянку, он громче переспросил:

— Кто тут, говорю?

Невдалеке, всего в каком-либо десятке шагов от землянки, кто-то, не в лад переступая ногами, крадучись пробирался на берег.

«Что за человек? И не отзывается...» — подумал дед и, поднимаясь, нашарил в дверях пешню.

— Кто, спрашиваю?

Человек остановился и, словно сразу обледенев, долгое время чернел недвижной глыбой.

Размахивая пешней, дедушка двинулся к протоку, где стоял выдвинутый на песок его кулас; с опаской поглядывая в сторону человека, который, казалось ему, направлялся к куласу, он снова спросил:

— Кто ты, спрашиваю? — и угрожающе поднял пешню.

— Да все я, — недовольно отозвался человек и зашагал к слепому ловцу.

— А-а-а... Лексей, — старик признал Лешку-Матроса и повернул к мазанке. — Чего бродишь по ночам, ровно сазан в мутной воде?

Лешка молчал, переминаясь с ноги на ногу; когда дед опустился на порог, он присел рядом.

«И чего не спит, седая душа?» — сердито подумал Матрос. Он уже несколько раз выходил на берег, надеясь, что вот-вот запрется в своей мазанке дед и тогда он сможет незаметно взять его кулас и быстро — за ночь — съездить в район, чтобы разузнать про дела Андрея Палыча.

— Чего, говорю, бродишь? — и слепой ловец легонько подтолкнул Матроса локтем.

«А так все одно не даст, — думал про свое Лешка. — Лучше и не проси! Украдкой только взять можно».

Подлив в чашечку водки, дедушка в один глоток выпил и, отдуваясь, сказал:

— Хороша калган-трава!

Матрос покосился на деда.

— Может, выпьешь? — предложил слепой ловец.

— Нету... — глухо ответил Матрос.

— Почему так?

— Не до выпивки теперь!

— А что такое?

— На сердце муторно, дедок.

— Вот и выпей чашечку — зальешь горе!

— Не хочу, — Лешка тяжко вздохнул. — И море песком не засыпешь, и горе водкой не зальешь...

— Выпей, прошу! — и дедушка осторожно наполнил чашечку. — Ей-ей, полегчает!

Матрос отвернулся.

— Пей, говорю! — уже сердито сказал слепой.

Лешка молча отвел руку деда в сторону и задумался.

Ои хотел рассказать делу про незадачу с Андреем Палычем, который вот уже как полмесяца уехал в район и от которого нет никаких вестей. Но зная крутой нрав деда и то, как бережет он свою лодку, Матрос не надеялся, что слепой ловец даст ему хотя бы на одну ночь кулас. Поэтому Лешка решил перевести разговор на другое:

— Спрашивал, что закручинился я?.. А чего же мне веселиться-то?! Путина привалила, а подымать рыбу нечем. Ты вот хоть на куласе да кое-как, а таскаешь уже рыбеху. А я и Костя — тут, а Андрей Палыч — в районе...

Лешка взглянул на деда, — тот внимательно слушал его, перебирая худыми и длинными пальцами полы ватника.

— Ну, ну, говори, — заторопил он умолкнувшего Матроса.

А тот все молчал и нерадостно поглядывал на яркий месяц, что обильно рассыпал над Островком свои тончайшие серебряные сети. Небо казалось мирным, заштилевшим морем, а звезды, будто золотые островки, густо раскинулись по нему.

— Смолк, голубь сизокрылый? — и дед уставился на Матроса.

— Да чего говорить, седая твоя душа!.. Дела надо делать!

— Какие дела?

— Такие вот!.. — Матрос вскочил, разрезал рукой воздух, скрипнул зубами.

— Сядь, милай, сядь!

Лешка медленно опустился на порог и, обхватив голову руками, слезно сказал, словно пропел:

Голова ты, моя головушка, Удалая моя голова...

Древний дед похлопал Матроса по плечу:

— Слезу лей, да дело, голубь сизокрылый, разумей. На час ума не хватит — навек дураком прослывешь.

— Разумею, дедуша! — и Лешка снова вскочил на ноги. — Знаю, все знаю!

— О чем же тогда горюешь, милай?

— О чем? — и Матрос зло усмехнулся. — Дойкиных да Коржаков взнуздать надо! На кукан посадить! Вот о чем речь...

Согласно кивая головой, дед тихо, раздумчиво сказал:

— Так, милай. Верно берешь! Оно известно: кто в море бывал, тот лужи не боится.

— Точно! — и Лешка поцеловал деда в голый желтый череп. — Я, дедуша, завсегда так говорил.

— Сядь, милай, — ловец за рукав потянул Матроса к себе.