Чтение онлайн

— Батюшка! — застонал Васька, и вдруг заторопился, затараторил. — Грешен я!.. Воровал, жизни отнимал, каюсь о том… Всей душой каюсь!.. Повинен и готов за то ответ держать!.. Отпусти грехи! Избавь!..

— Я прощаю, и господь простит, — отозвался гость, Темнова перекрестил.

Волк, поняв, что человек не опасен, и для еды не годен, успокоился. Раззявил пасть, широко зевнул, клацнул зубами, мотнул головой.

— Теперяча и помереть не страшно, — выдохнул Вася, губы его тронула улыбка, с глаз текли счастливые слёзы.

— Нынче не помрёшь, — отозвался пришелец. — Ступай к ручью, пей…

Гость вдруг замер, словно одеревенел, а потом медленно повалился грудью на землю. Улыбка слетела с лица Темнова — в спине иерея торчала стрела. Волк отошёл вглубь логова, лёг среди костей, опустил морду на лапы.

Васька взвыл, зарычал. Вытягивая жилы так, что в глазах темнело, пополз из пещеры. По дороге не раз терял сознание, но дополз до ручья. Лакал по-волчьи, выблёвывал воду и пил снова, чувствуя как помаленьку, капля за каплей, втекает в измученное тело жизнь. А волк смотрел из грота на корчащегося человека, потом спустился к ручью, в один прыжок его одолел, и растворился в вечернем лесу, словно его и не бывало. Больше бирюк не появлялся.

Василий Темнов, душегуб, клятвоотступник, беглый каторжник и благовестник, оклемался на следующий день к вечеру. Шея так и осталась сведенной, рожу Ваське перекосило, ногу онемение не отпускало, сил едва хватало, чтобы стоять, но глаза его сияли прозрением. Смотрел Василий по сторонам и в каждом листочке божью благодать примечал, малой букашке радовался.

Темнов понимал, что пещера — бывшее волчье логово, и пару дней назад не на шутку бы переполошился. Теперь же от страха и следа не осталось, открылось ему, что волк, как и прочая божья тварь, достоин любви и ласки. Показалась бы стая теперь, Вася ей в пояс бы поклонился. Но разумел Василий и то, что когда-то стаю охотники перебили, среди костей видел он скелеты волчат, несколько вогульских стрел нашёл, опечалился.

Чудесное свое спасение Темнов объяснял божьим промыслом. Оглядывался назад, и видел, что вела его господня рука, направляла. Едкую водицу отковырял, земля съедобной глиной одарила, наследник у царя народился, отчего в страже послабление случилось, караульные в горщицкой избе подмену приказчика не заподозрили, дозоры отстали, хищный зверь стороной обошёл — слишком много удачи для одного человечишки. Но зачем было господу пособлять душегубу? Стало быть, верил всевышний, что чёрная Васькина душонка к возрождению способна. Потому и прислал к нему дух отца Прокопия, святомученика, коего местные умертвили, противясь христианской вере.

Как живого, лицезрел в памяти Василий юного иерея, коий о боли не думал, грехи умиравшему отпускал, к живительной воде его гнал, а у самого стрела в спине торчала. Разумел Темнов, что не вчера отца Прокопия убили, давно, может год назад, и только теперь вот открылась правда о его кончине. Потому, когда среди костей в пещере обнаружил человечий скелет, не сомневался, что мощи отца Прокопия обнаружил.

Все кости, кроме человечьих, Вася из пещеры выволок и в стороне кучей сложил. Мощи отца Прокопия подровнял, как им от природы быть полагается, к ним приложил вогульские стрелы, как свидетельство мученической смерти. Из двух деревин связал крест, выволок его на вершину скалы над гротом, вогнал в трещину, обложил камнями, чтобы ветром не повалило.

Однако надо было что-то есть, потому как от слабости и голода сознание у Васи туманилось. Он спустился к ручью, упал на колени, веки прикрыл, молиться начал.

— Славлю тебя, господи, не дал погибнуть пропащей душе, берёг и направлял. Клянусь весть благую о счастливом спасении своём нести, о святом отце Прокопии сказывать. На сём месте часовню поставлю! Умру, а поставлю! Только теперяча сгинуть не дай, пошли зернышко на пропитание...

Темнов открыл глаза. Его взору открывалась уже привычная ладная картина. Весёлые юные берёзки, пурпурные свечи иван-чая, кедровка приплясывала на поваленной осине... Прыгнет пёстрая птичка, замрёт, вытянет в сторону человека клюв, протяжно крякнет, словно сказать что-то хочет. Минуту Василий наблюдал за ней, а потом будто свеча в голове зажглась — докумекал. Поднялся с колен, перебрёл ручей, приблизился к поваленной деревине. Кедровка пугливость не выказывала, отпрыгнула на пару аршин и замерла, косясь на человека чёрным глазком. Вася отковырнул кору — под ней, масляно отсвечивая в вечернем солнце, белели ядра кедрового ореха. Губы Василия тронула улыбка, он поклонился птице, сказал растроганно:

— Благодарствую, божья птаха. Господь тебя мне послал. Век не забуду, а тебе на том свете воздастся.

Вокруг осины он нашёл много покопок кедровки, видно, ещё прошлогодние запасы, но орехи все были целые, гнилью не тронутые — умели таёжные обитатели снедь хранить.

Найденными орехами Вася не наелся, но голод отступил, и засыпал той ночью Темнов крепким, здоровым сном. А на утро проснувшись, снял с себя всё, кроме рубахи и портков. Бросил даже сапоги, которые неделю назад ещё мечтал продать. Надел на шею железный крест, и не таясь, свободно, пошёл наполдень, к Верхотурью. Только алтыны прихватил, собираясь раздать их нищим в первом же русском селении.

К концу лета Василий добрался до Верхотурского тракта. О Сибири больше не помышлял, шёл теперь в Свято-Николаевский монастырь, веря, что православная церковь должна об отце Прокопии правду узнать.

Весть о божьем человеке, коий из дремучей северной стороны идёт, и господа славит, впереди него катилась. В слободах и сёлах выходили люди Васе навстречу, слушали сказ о чудесном явлении убиенного иерея, дивились. Подкармливали путника, не раз хотели одеть-обуть — Темнов благодарствовал, но не давался, отвечал, что господь и так уже всем потребным его снабдил. В первой же деревушке оставил Вася в часовне медяки, долго, истово на крест молился.

Долетел слух о праведнике и до Свято-Николаевского монастыря, и когда Василий пришёл в Верхотурье, настоятель монастыря игумен Афанасий послал инока разыскать странника и в монастырь на свидание его пригласить.

Игумен принял Темнова в трапезной. Время было послеобеденное и монахи разошлись по хозяйским делам. Навстречу гостю отец Афанасий поднялся, взглянул на Темнова и, ошарашенный, бухнул назад на лавку. В драной сермяге, с железным крестом на груди, с перекособоченой рожей, гость выглядел страшно. Вася бросился игумену в ноги, так что отец Афанасий отшатнулся даже, затараторил:

— Батюшка, благую весть я принёс о святом отце Прокопии, коий шёл по Камню и тёмных болванщиков крестил, от них же мученическую смерть принял!..

Васька дополз до ног игумена, хватал его за рясу.

— Ну, будя, будя, — игумен мягко, но настойчиво подол из рук Темнова высвободил, ладонями в колени упёрся, смотрел на гостя недоверчиво. — Что за человек ты будешь?

— Васькой меня звать. Темнов я.

«Рожа ведь воровская, да и имячко соответствует, — думал игумен. — Весь перекошенный, аки гриб-сморчок, а туда же — в благовестники прёт».

— Ну как дай руку! — потребовал отец Афанасий.

Вася послушно вытянул левую руку, смотрел на игумена доверчиво, как пёс на хозяина. Отец Афанасий рывком рукав отдёрнул, в клеймо взором вперился, на скулах его желваки заходили.

Набитое иголочным штампом и затёртое порохом, клеймо свести невозможно, разве что кожу срезать. Чернела на Васькиной руке дьявольская отметина, выдавая с потрохами прошлое каторжанина.

— Беглый! — зло, раздосадовано, выпалил игумен.

— Беглый, отче, но каторги не боюсь боле! — воскликнул Василий сияя, словно его не в преступлении уличили, а серебряным рублём жаловали. — Скажи слово, вернусь в сыру землю руду ломать, пущай порют, пущай на глаголи повесят! Не свой живот берегу, о славе святомученника отца Прокопия пекусь!