Чтение онлайн

– Все ясно, товарищ Самоха!

После раздачи путевок актив был приглашен на обед в горкомовскую столовую. Делегаты отправились туда не без удовольствия: обещались разносолы вроде семги, тушеного гуся, заливного поросенка. Кирилл, однако, остался верен себе. Товарищи могут смеяться над уравниловкой, но мне с моим благополучным буржуазным прошлым надо держаться своих принципов.

Он вышел из МК и на Солянке засел в дешевой столовой. Мясные щи, макароны по-флотски, и кисель стоили ему меньше рубля, точнее 87 коп. сидя у окна со своей едой, он смотрел на едоков в сводчатом зале столовки и в окна на москвичей, вся жизнь которых, казалось, вертелась вокруг трамваев: прыгают в трамвай, выпрыгивают из трамвая, смотрят на часы в ожидании своих "Аннушек" и "Букашек", разбегаются с остановок, чтобы пересесть на другие трамваи. В Москве в последние годы установилась почему-то немыслимая спешка, все бегут, впрыгивают, выпрыгивают, кричат друг другу "ну, пока!", "всего!"; и никто не догадывается, что сегодня произойдут события, которые, может быть, определят будущее страны на данный конкретный период реконструкции.

Ранним вечером того же дня Вероника Градова, молоденькая комдивша, сидела в сквере, на углу Кузнецкого и Петровки. Весь день она ходила по лавкам, приценивалась, примерить, увы, ничего уже было нельзя, кроме шляпок. В конце концов, она даже купила себе кое-что, глубоко завернутое, а именно контрабандную польскую жакетку. Недавно как раз прочла сатирические строчки Маяковского в "Известиях": "Знаю я - в жакетках этих на Петровке бабья банда. Эти польские жакетки к нам привозят контрабандой." - и зажглась в своем Минске - непременно, непременно оказаться на Петровке и заполучить польскую жакетку. Не все время брюхатиной буду ковылять, скоро уж и обтяну жакеткой осиную талию, примкну к этой "бабьей банде" на Петровке. Сатирик, сам того не желая, из негативного образа сделал какой-то клан посвященных, дерзких москвичек в "польских жакетках". Пока что все-таки придется пребывать в ничтожестве.

Она вдруг поняла, что ее больше всего ранит - отсутствие или полное равнодушие мужских взглядов. Раньше у каждого мужчины при виде красавицы появлялось в глазах некое обалдение, и не было ни одного, буквально ни одного, который не смотрел бы вслед. Теперь никто не смотрит, все утрачено, беременность - это преждевременная старость.

Она нервно посматривала на часы: Никита опаздывал, а Борис 4 толкнул пару раз ножкой. Почему все так уверены, что будет мальчик? Градовская патриархальщина. Вот возьму и рожу девчонку, а потом брошу своего солдафона и уеду в Париж, к дяде. Выращу француженку, звезду экрана, новую Грету Гарбо... уеду с ней еще дальше, в Голливуд... Вот так когда-нибудь мое лицо - ее лицо вернется в эту паршивую Москву, как плакат Мэри Пикфорд на афишной тумбе.

Ей стало не по себе, она приложила руку к животу под широченным пальто, дыхание сбивалось. Не дай Бог, начну прямо здесь. С дрожек соскочил военный. Она на сразу сообразила, что это Никита.

– Ну, наконец-то!
– вскричала она, когда он приблизился, весь в своих нашивках и бранденбурах.

Никита с улыбкой поцеловал ее.

– В вашем положении, сударыня, в постельке надо лежать, а не назначать свидания господам офицерам!

Вероника тут же разнервничалась, накуксилась, чуть не расплакалась.

– Неужели ты не понимаешь, что я не могу без Москвы? Для меня просто пройтись по Столешникову - истинное счастье! Что же, в кои-то веки приехать в Москву и сидеть в этом вашем Серебряном Бору, выращивать градовского наследника? Ну уж, это просто издевательство!

Никита стал целовать ее в щеки, в припухший нос.

– Спокойно, спокойно, милая. Скоро все уже будет позади!

Вероника отворачивалась.

– Ты только и боишься за своего детеныша, а на меня тебе наплевать!

– Ну, Никочка, ну, деточка!

Она вытерла лицо, спросила чуть поспокойнее:

– Ну, что там, в вашем дурацком наркомате? Перевели тебя наконец в Москву?

– Напротив, меня назначили замначштаба Запада.

– Вот, опять этот вонючий Минск, - с унынием протянула Вероника. Если бы хоть Варшава была наша.

Никита вздрогнул. Легкомысленная женщина вдруг воткнула булавку в сердцевину тайных стратегических совещаний.

– Что ты говоришь, Ника! Варшава?

– Ну, а что? Все-таки какая никакая, а столица, Европа.
– Она уже сообразила, что коснулась чего-то самого запретного, и теперь не без прежнего наслаждения лукавила, дурачилась: - А что? Надо взять, наконец, Варшаву, пожить там немного, а потом уйти. Предложи в наркомате.

Никита уже хохотал:

– Киса, киса, ну перестань валять дурака! Посмотри, какой у меня для тебя сюрприз - билеты к Мейерхольду!

Вероника была поражена.

– Билеты к Мейерхольду?! Да еще и на "Мандат"? Ну, Никита, ты превзошел самого себя!
– Давно он уже не видел ее такой сияющей.
– Когда это? Сегодня?
– Вдруг набежала мгновенная туча.
– Но я же не успею одеться!

Никита опять зацеловал все ее щеки и нос.

– Ну, Викочка, ну, Никочка, ну зачем тебе как-то особенно одеваться? Ты и так вполне одета для...
– Тут он сообразил, что чуть-чуть не ляпнул бестактность, и поправился: - Для революционного театра в конце концов. Мы еще успеем поужинать в "Национале", и ты увидишь, там все ахнут от твоего платья с белорусскими мотивами.

Вероника заворчала с неожиданным добродушием:

– Ты просто хотел сказать, что для моего пуза и так сойдет. Знаешь, Никита, из всех этих гнусных мужей ты не самый худший. Господи, как же я мечтала сходить к Мейерхольду!

Объединенное собрание ячеек Рязанской железной дороги состоялось в огромном депо по ремонту паровозов. Депо было настолько огромным, что многосотенному собранию хватило одного угла, где была воздвигнута временная платформа и подвешен на кабеле мостового крана портрет бессмертного Ильича. За спинами аудитории между тем зиждились молчаливые паровозы, что придавало событию некий восточно-мистический оттенок, будто боевые слоны замыкали выходы с какой-нибудь площади Вавилона.

Аудитория была по большей части в спецовках - еще не успели переодеться после смены; большинство голов накрыто кепками, косынками. Проинструктированные сегодня в горкоме депутаты вперемешку с "кожаными куртками" сидели кучками, зорко оглядываясь. Иной раз появлялись личности в обиходных пиджаках с галстуками. На таких смотрели с подозрением, особенно если туалет дополнялся шляпой, а тем паче очками.

В общем, было сыро и мерзко, и, несмотря на внутреннюю разгоряченность, собрание иногда прошибал лошадиный пот: цех не бездействовал, беспартийные рабочие открывали гигантские ворота, присвистывала октябрьская непогода.

"Почему я не занялся лингвистикой?
– вдруг с тоской подумал Кирилл Градов.
– Ведь я так люблю языки! Сидел бы сейчас в библиотеке. Однако кто же будет бороться за истинный социализм, если вся интеллигенция разойдется, попрячется в лингвистике и микробиологии?..."

В президиуме собрания под портретом Ленина сидело несколько представителей оппозиции и "генеральной линии". На трибуне ораторствовал Карл Радек, личность российскому пролетариату глубоко чуждая, если не подозрительная. Не было недели, чтобы по Москве не начали расползаться новые радековские шутки о головотяпстве советской бюрократии, и звучали они оскорбительно не только для сталинистов, но в некоторой степени и для масс, как бы намекая на извечную косность русского народа. Радек говорил по-русски грамматически правильно, но с очень сильным акцентом, а главное с какой-то сбивающей с толку интонацией.

От одного только слова "товаистчи" рабочие службы тяги начинали с ухмылкой переглядываться. Конечно, как сознательные члены партии, интернационалисты, они о национальности оратора не высказывались, но уж можно поручиться, что каждому пришло в голову что-то вроде: "слишком жидовствующего жида прислали", или "что-то очень уж евреистый этот еврей", или уж в крайнем случае "какой-то не наш этот товарищ еврей".

Оратор между тем продолжал развивать свои логические убийственные тезисы: