Чтение онлайн

— Еще бы — всякий миллионер почтет за честь, если он не совсем новый русский отморозок, субсидировать такую женщину! А что ещё с тобою ему делать! Эх, мать! Ну… ты даешь. Я побежал. Заходи ко мне в кабинет, водочки попьем. Это первый дом от ворот. Поболтаем. Я тебя автору нашей выставки представлю.

Автором оказался тот самый пожилой Квазимодо без горба, что подходил к Виктории. Он сел за стол перед Викторией, и начал откровенно заигрывать с ней, не обращая внимания на присутствие Лелика, и его бледных, словно спящих наяву сотрудника и сотрудницы, похожих больше на бухгалтеров советских времен, чем на искусствоведов.

Их посиделки в кабинете — действительно напоминали не богемный тесный кружок, а именно русские посиделки, когда разговор вроде бы оживленный, но не о чем, может поглощать время бесконечно, так как никто никуда не спешит. Все сплетничают, как в деревне на завалинке и не хватает лишь баяна. Впрочем, Виктории слова сказать не удалось. Осуждали сначала любовные похождения какого-то неизвестного ей типа, потом ещё кого-то

Пока шла их беседа, Квазимодо тайно налил водку Виктории в стакан, но она аккуратно подменила его на стакан с соком. Он называл её Викулечка, и, сунув фотоальбом со своими работами, параллельно тексту Лелика и его сотрудников, рассказал, что в свое время сбежал в Германию, пытался продавать свои фотоработы на блошином рынке, но фотографии никто не покупал, в то время как сосед сидевший рядом малевал одну картинку за другой. Тогда он научился перерисовывать красками свои фотографии на холсты. А так как фотографии не страдали должной глубиною резкости, то получались какие-то размытые абстракции, но их брали. А заработанного за день хватало, "аж чтобы прожить дня два!.." И вот он вернулся, и теперь снова смог заняться фотографией, потому что, за время его отсутствия, друзья его юности разбогатели. Не настолько, конечно, чтобы купить ему квартиру, отчего приходится перебиваться с нелюбимой женщиной, которую он, — тут Квазимодо сделал паузу и, поморгав тяжелыми веками, видимо пытаясь изобразить какой он несчастный, продолжил, сообщив о том, что эту, ничего не понимающую в искусстве простушку, он только и мечтает бросить, но вот беда — уйти некуда! Вот если бы его полюбила женщина, способная ценить художника!.. Но пока что его спасителями являются только друзья, способные субсидировать его творчество. Но если Виктория захочет, — тут он снова многозначительно прервался и нелепо продолжил: он впишет её портрет в свои картины.

Но Виктория с трудом растянула губы в улыбке, едва увидела фотографии его работ маслом, они были столь же невыразительны, как и представленные на выставке фотографии. "Быть может у него что-то со зрением?.." сочувственно подумала она: — Я вообще-то тоже художник, — и вытащила из сумки пачку фотографий, каталогами решила не смущать бедного художника берлинской барахолки.

— Вообще-то… — тут же в его голосе появился пафос метра, — это уже значит не художник! Художник никогда не скажет, что он вообще-то.

— Но отчего же? Пушкин ведь называл свои великолепные стихи стишками. Вы лучше посмотрите сначала.

Он небрежно раскинул перед собой фотографии, и она почувствовала, как его душа переполняется гневом.

— А что? Вы природу рисовать не умеете?

— Умею. — Пораженная такой переменой в настроении выдавила из себя Виктория.

— Вот и рисуйте природу. Ее покупают. Сколько может быть поэзии в упавшем осеннем листе! Вот у меня тут…

Виктория почувствовала, что больше не может насиловать свою душу. Такие же слова, произносимые с точно таким же апломбом, она слышала на заре своей деятельности, лет этак — двадцать назад от чиновников при искусстве. Но не от этого ли он сам бежал в Германию в свое время?..

— Простите. У меня вышло время, я спешу, — сказала Виктория и встала из-за стола, собрала свои фотографии и протянула Лелику: — Подумай, пожалуйста, что с ними можно сделать. Может быть, выставку устроить у тебя?..

— Мать… понимаешь ли, ты не подходишь нам по концепции.

— А какая у вас концепция? Что ты подразумеваешь под этим словом?

— Малевич, Кандинский, Зверев…

— Но это же прошлый век! А ты представляешь галерею современного искусства. Имени кого?

— Неважно кого. Но мы должны соответствовать своему стилю. А как тебя вклинить в наш поток, я даже не представляю. Вот скоро у нас будет сборная солянка под названием "Иисус Христос — хороший человек". Если напишешь что-нибудь в том же духе…

— Вот, — не раздумывая, она вынула из пачки фотографию с картиной изображающей на темном фоне светящийся абрис падающего вниз, словно комета, человека.

— Но мать, концепция другая. Тут не видно чисто русского мученичества, потуг, и извращенной корявости, за что нас и ценят на западе. Космополитизм, мать, космополитизм!

— Космополитизм это, надеюсь, от слова «космос», а не от темы сталинских репрессий? — Вспыхнула и погасила саму себя? Виктория. — Ладно, спекулянт названиями, держись! Ответ не принимаю. Ответишь позже, когда спрошу.

Шагнула за порог и темная зимняя ночь объяла её. "Господи!" — подняла она взор к небу, но не увидела звезд.

— Сколько времени? — услышала она голос Альмара.

— Девять, а может десять, но одиннадцати ещё нет, — растерянно ответила Виктория.

— Чего плохо так одета?

Виктория с недоумением оглядела свое кожаное пальто.

— Замерзнешь. — Пояснил Альмар.

— Я на машине.

— Подвезешь?

— Конечно. А куда?

— На Казанский.

Альмар расположился на переднем сиденье, немного мешая ей управлять машиной, расстегнув свой овчинный тулуп, он вытащил из-за пазухи ополовиненную бутыль водки и, первым делом, предложил ей:

— Хошь?

Она отказалась.

— Ну да. Тебе нельзя — ты за рулем. Тогда один буду. — И отхлебывая водку из горла, начал свой монолог:

— Ты выходит тоже авангард, если тебя так признали. Я тоже авангард. Я тогда ещё начинал, когда вас всех и в помине не было. Я случайно не попал на ту бульдозерную выставку, с которой карьера-то у всех и началась. В деревне пил. Знаешь, такого писателя Венедикта Ерофеева? Знаешь. Вот у него и пил. Это он написал про Петушки. Книга так называется. По местности. Не про петухов, а по местности.

Виктория хотела поправить его, что книга называется "Москва Петушки", и вовсе не "по местности", а по направлению, но подумав, что если человек пил с Ерофеевым, это не значит, что он читал его книгу, и тогда зачем указывать на досадные промахи, если человеку, которому и без того, есть чем гордиться.

— По местности, значит, пил. А туда не попал, под бульдозеры-то… Вот вы меня и не признаете… Ты же тоже меня не знаешь.

— Прости, — искренне посочувствовала непризнанному гению Виктория, но почему у тебя такое странное имя Альмар?

— Это псевдоним такой, потому как засилье идет чужеземцев. Они и правят балом. А куда я как Петя Петров денусь? Кто меня запомнит?

— Ну почему же? Запоминали Петровых. Был Петров-Водкин. Был художник из «двадцатки», что выставлялись на Малой Грузинской — Петров-Гладкий. Да не один — был Петров-Гладкий Младший, был и Старший. Работы старшего я очень любила. Такая пронзительная нежность и свет в его картинах!.. Говорят, что он был учеником Ситникова. Я тоже успела взять несколько уроков у Ситникова, но Петров-Гладкий Старший, если и был его учеником, то явно превзошел своего учителя в несколько крат. Хотя, вокруг него не было такой шумихи. Не пойму, куда они все пропали — эти великолепные художники с Малой Грузинской? Слышала, что несколько человек покончило с собой… Но даже если это так — куда девались остальные? Почему ни намека на их присутствие в Москве? Почему следующее поколение художников не взялось развивать их направление, хотя они и были все разные?.. Они, пожалуй, первыми, отошли от пропаганды и от сопротивления ей. Просто были мастерами!.. Ой, я, кажется, проехала Казанский.

— А… ладно, — махнул рукой Альмар, — Вези меня на Ленинский проспект.

Виктория несколько удивилась — Ленинский — чуть ли не в противоположной стороне, но, расслабившись за разговором, послушно поехала по заданному направлению.

— А ты так говоришь, что выходит — не эта?

— Что не эта?

— Ну — не авангард.

— Не знаю. Понять не могу — что тут сейчас под этим определением подразумевается!

— Он мне тоже надоел! Душил бы собственными руками!

— Но ты только что говорил, что являешься — чуть ли не отцом современного авангарда!