Чтение онлайн

О немом кино постепенно просто забыли. Экран был прочно завоеван звуковым. Перечислять картины даже не хочется. Все-таки все это происходило не так уж и давно.

Вспоминаю также и появление первых цветных картин. Это происходило не сразу и не просто. Сначала появились первые ленты, вроде «Груни Корнаковой». Цвет на экране — это очень неожиданно. К этому еще не привыкли. Но само появление цвета встречено было с восторгом. Поэтому, по-видимому, прощались и первые неудачи, первые несовершенства. Конечно же, в «Груне Корнаковой» цвет был просто кричащий, кажется, без полутонов, без тонких нюансов. Но это тогда как-то не замечалось. Важно было то, что фильм не черно-белый, а цветной. Повышение требований к качеству цвета, к цветовым эффектам, к отказу от натурализма появилось позже. И это было естественным.

Сейчас, оглядываясь назад, видишь перед глазами почти всю историю кино. Отсутствует только самый первый период, первые шаги дореволюционной кинематографии, первые кинозвезды России, вроде Веры Холодной, Мозжухина. Но кино отличается тем, что из фондов можно вынимать старые ленты и прокручивать их, спустя много лет после съемок. Так мы узнавали и о первых русских и зарубежных фильмах, так познавали историю этого великого искусства.

Стереофонического и панорамного кино в те времена еще не было. Поэтому говорить об этом нечего. А вот о телевидении я впервые услышал еще в школе, в 1936 году. Тогда на уроке физики наш учитель Иван Адамович Чернышевич рассказал нам о необычайном чуде науки и техники — о передаче изображения на расстоянии. Он говорил, что на западе уже начали работать телевизионные установки, что у нас тоже работают над этим. Закончил он свой рассказ утверждением, что мы вскоре сами будем свидетелями того, как в нашу жизнь войдет и это техническое чудо. Как оно войдет в наши дома и оттеснит и кино, и театр, и даже газеты, и радио, потому что будет и образным и очень оперативным, потому что многое возьмет на себя, не заставляя куда-то ходить. Слушал, но не очень верил. Все вроде бы логично, все по чертежам и таблицам понятно, но представить себе все это наяву было просто невозможно. Но, спустя какой-нибудь десяток лет увидел телевизоры «в живую».

Однажды в середине двадцатых годов папа принес и вручил мне небольшую черную коробку. Это был радиоприемник, о котором я так долго мечтал. На коробке укреплены какие-то вертикальные катушки, сплетенные из тонких зеленых проводов. Одна катушка даже могла поворачиваться из вертикального положения в горизонтальное. Для этого у нее сбоку была приделана черная ручка. Были еще какие-то ручки-регуляторы. С краю укреплена стеклянная трубочка, в крышке которой была шарнирно укреплена маленькая круглая черная ручка со стержнем, уходящим внутрь трубочки. На нижнем конце стержня был укреплен тоненький спиралевидный стальной проводок с недлинным концом. В нижней части трубки находился какой-то блестящий многогранный сверкающий камешек-кристалл. Все это приспособление называется детектор.

И радиоприемник поэтому называется детекторным. Волосок-проводок, касаясь в том или другом месте граней камушка, находил те или иные волны. Имелся у приемника шнур со слуховыми наушниками. Эбонитовые трубки наушников соединялись между собой стальной пружиной-дугой. Наушники надевались на голову, трубки крепко прижимались к ушам.

Какое удовольствие искать в детекторе нужную волну. То одна станция передает последние известия, то другая дает музыку, песни. Можно поймать московские станции и главную из них — станцию «РВ-1 имени Коминтерна», можно какие-нибудь другие. Я больше всего любил ловить эту станцию Коминтерна. Даже с тех пор запомнил фамилии некоторых ведущих дикторов того времени. Одного звали Герциг, или Герцик, а другого Гро. Обе фамилии интересные, необычные. Позднее включилась Ольга Высоцкая. А песни пели разные эстрадные певцы. Запомнилась мне Вера Духовская с ее «Полюшком-полем». Пел Вадим Козин, пели Русланова, Изабелла Юрьева. Часто можно было услышать Барсову, Обухову, Михайлова, Пирогова. Но это все значительно позднее, почти перед войной. А тогда пели самые разные артисты, но фамилии я уже забыл. Часто выступали чтецы. Особенно любил слушать артистов Художественного театра — Тарханова, Москвина, Качалова, Прудкина, или из Малого театра — Царева, Блюменталь-Тамарину, Турчанинову, Пашенную, или Хенкина и Кара-Дмитриева из «Сатиры», других. Конечно, и тогда были разные программы. Разумеется, регулярно давались «Последние известия». Любил слушать «Пионерскую зорьку», «В рабочий полдень», музыкальные концерты.

А потом, в дополнение к приемнику, которым, к сожалению, мог пользоваться один человек, большей частью я, у нас в квартире появился репродуктор городской радиотрансляционной сети, или как она между нами называлась — «ЭмГэЭрТэЭс», то есть МГРТС. В дом во все квартиры была подведена специальная проводка радиотрансляции, а в комнатах появились большие черные репродукторы. Мы их называли «тарелками». Они и были похожи на тарелки. Были они конусообразные, почти плоские. В центре была укреплена какая-то металлическая штуковина с регулятором. Ручкой можно было регулировать громкость звука. Мама сердилась, если репродуктор был все время включенным. Она приходила с работы усталая, а тут на всю комнату или концерты или последние известия. А то какая-нибудь лекция о пользе овощей или вреде курения. Приходилось считаться, и репродуктор отключался. Когда же мамы не было, он вещал обо всем, чем угодно. И конечно, на полную громкость.

На улицах и площадях, на фонарных мачтах или прямо на крышах домов были укреплены специальные репродукторы. Это были большие рупоры. Квадратные металлические вытянутые пирамидальные рупоры. В обычные дни они молчали. А в праздничные включались. И тогда музыка разливалась по всей улице, гремела на перекрестках.

Во время войны рекомендовалось не выключать тарелки-репродукторы ни на минуту. Мало ли что может случиться. Воздушная тревога, или еще что. И на улицах увеличилось количество рупоров, постоянно включенных, но вещающих централизованно. Это было очень важно для своевременного оповещения жителей о возможной опасности. Но не только тревожные вести передавались. Иногда давали бодрую военную или лирическую музыку, перемежаемую последними сводками Информбюро. А потом косяком пошли приветственные приказы об очередных победах на фронтах, о торжественных салютах в их честь. Радио тогда стало частью быта москвичей. Без сводок, без своевременного оповещения о тревогах, без сообщений о салютах и победах нельзя уже было жить.

Так незамысловатая черная тарелка прочно вошла в жизнь горожан. Без нее трудно представить их быт, их заботы, их радости.

Чего только нет сейчас в современной кухне: и электроплиты или газовые плиты, и разные там кофеварки, грили и тостеры, миксеры, кухонные комбайны и соковыжималки. Хозяйки пользуются электроутюгами, каминами. Бог знает чем. Ушло в далекое прошлое убогое оснащение кухни в домах двадцатых — тридцатых годов. В небольшом количестве особых домов, из числа доходных, где чаще были отдельные квартиры, были и газовые плиты и газовые колонки в ванных комнатах. А огромное большинство квартир, в основном коммунальных, даже такого оборудования почти не имело.

Так и наша квартира была обычной коммунальной, каких в Москве было тысячи, десятки тысяч. Кухня и все бытовое обслуживание, вроде водопровода, отопления и канализации, было общим. И поэтому в кухнях стояло столько кухонных столиков, сколько семей жило в квартире. Иногда имели кухни и плиту, на конфорках которой можно было что-то сварить, разогреть, поджарить. Но это бывало редко. Разве что по праздникам, когда плиту разжигали. А так как это бывало не часто, то плита обычно была занята примусами или керосинками. Сейчас, возможно, не всякий знает, что такое примус. Да и керосинку не помнят. Разве только дачники еще пользуются. Но и то теперь появились миниатюрные газовые плитки с баллончиками, а в некоторых дачах газовые плиты появились.

В наше же старое время примус был царем кухни, а керосинка, соответственно, царицей, оба — венцами цивилизации. Примус — это небольшой баллон на трех длинных ножках, загнутых наверху крючком. На эти крючки устанавливалось нечто вроде конфорки, только не сплошной, а сквозной. На эту конфорку ставились кастрюли, чайники, а при стирке даже огромные баки. Как только выдерживали тонкие ножки примуса такую тяжесть (баки-то были наполнены водой и бельем!).

В верхней части баллона имелась специальная трубка с форсункой и горелкой. В форсунке имелось тоненькое отверстие, через которое шел вверх распыленный керосин из баллона. Мне иногда казалось, что идет не струйка керосина, а газ. Возможно, что в форсунке жидкость превращалась в нечто газообразное. Для этого создавалось большое давление в баллоне, получаемое накачиванием специальным насосом, укрепленным сбоку. Керосин заливался в баллон через специальное отверстие с плотно закрывающейся крышкой.

Чтобы форсунка не засорялась, ее время от времени надо было прочищать специальными тоненькими иголочками на длинных жестяных ручках. После прочистки примус давал огонь большой температуры, распространявшийся ровно по кругу под посудой. Это обеспечивалось специальным металлическим колпачком горелки, которая распределяла огонь равномерно. И примус весело пел и гудел, на короне огня что-то разогревалось, а то и просто можно было долго смотреть на этот красивый огонь завороженными глазами.

Некоторые хозяйки заменяли примус керосинками. Правда, она работала медленнее, чем примус, но была более безопасной. Керосинки были двух типов: высокие плоские одно- или двухфитильные и низкие круглые трехфитильные. Какие из них были лучше, не знаю. Мне больше нравились пузатенькие низкие. Какой-то у них был более надежный вид. Однако ровный и спокойный огонь керосинки совсем не вдохновлял. Ничего похожего на бурное и веселое пламя примуса. Высота пламени регулируется специальными колесиками на тонких спицах, выдвинутых своими концами наружу и снабженных круглыми ручками. Чтобы отрегулировать огонь, надо было поворотом ручки выдвигать или задвигать фитили. А зажигать их можно было лишь тогда, когда с баллона снимался основной цилиндр, на котором устанавливались кастрюли или чайники и сковородки. Когда фитили чересчур обгорали, их надо было подрезать, для чего тоже надо было снимать цилиндр… В длинных керосинках ничего не снималось, а просто весь ее короб, имеющий сбоку специальную ось, откидывался на бок и после зажигания фитилей возвращался на свое место, закрепляясь специальной удерживающей корпус пружиной. Через слюдяные окошки можно было рассматривать пламя и регулировать его, выдвигая или задвигая фитили, делая огонь сильнее или слабее. Гасить керосинку можно было поворотом ручки, полностью задвигая фитиль вовнутрь, лишая его доступа воздуха. Задувать ее ни в коем случае нельзя.