Чтение онлайн

Уважающий вас И. Сталин».

Впрочем, одна «услуга» «уважаемым» авторам письма была оказана: разрешили снять некоторые детали разрушаемой башни.

Однако на следующее утро, когда бригада каменщиков-реставраторов прибыла к Сухаревой башне, к работе ее не допустили. «Приходит грустный профессор Д. П. Сухов, — вспоминает, рассказывая об этом утре Л. А. Давид. — Он должен был указать детали для снятия. Кратко сказал: „Уходите, работать запрещено“».

Художник П. Д. Корин и Н. А. Пешкова попросили А. М. Горького вмешаться в это дело и помочь. Горький переговорил с кем-то, и снимать детали с башни разрешили.

О дальнейшем рассказывает Л. А. Давид:

«Утром 22 апреля я пришел в Государственный исторический музей (работал в его филиале — Музее „Коломенское“). В вестибюле встреча с ученым секретарем ГИМа Д. А. Крайневым. Д. А. — мрачно: „Допрыгался, иди, тебя ждут“. Поднимаюсь в секретарскую. Человек со „шпалой“ — „Вы Давид?.. Поехали“. Поехали через Лубянку по Сретенке к башне… Молча. Приехали. Он: „Составьте список снимаемых деталей“. Составляю. Составил. Он: „В машину…“ Молча в Моссовет. В Моссовете к тов. Хорошилкину — нач. Специнспекции при президиуме Моссовета. Хорошилкин в кабинет к тов. Усову (с четырьмя ромбами) — зам. пред. Моссовета. Выходит и мне в руки документ, а в нем: „Научному сотруднику Госуд. истор. Музея тов. Давиду. Зам. пред. Моссовета тов. Усов считает вполне возможным днем производить работу по изъятию нужных Вам фрагментов с Сухаревой башни со стороны 1-й Мещанской улицы. На этой стороне работы Мосразбортрестом ведутся по разборке восьмерика только в ночное время.

К работе по снятию фрагментов, для чего Гос. историч. Музею отпускается 5000 руб., приступите немедленно, с окончанием не позже 27-го апреля с. года“. (Подпись нач. спец. инспекции при президиуме Моссовета Хорошилкина.) Документ датирован 22 апреля. 23-го приступили к работе. Работали днем и ночью. Сняли, что смогли… Увезли в Коломенское…

Душно, жарко и пыльно было… Горечь полынная в душе».

Сухареву башню Каганович разрушал демонстративно. В Москве это отметили. Художница Н. Я. Симонович-Ефимова, жившая рядом и поэтому наблюдавшая все происходившее на площади день за днем, записывала тогда в дневниковых заметках: «Разрушение идет необычайно быстро… Не обнесено забором, как было при разрушении Красных Ворот. Телефонные ящики все так же висят на стенах, милиционеры открывают их и говорят. Вывеска „Коммунальный музей“ висит над уютно открытой дверью; окна со стеклами и белокаменными завитушками глядят как ни в чем не бывало. Вообще вид у Башни здоровый, а кирпичи летят без желобов просто в воздухе, многие не разбиваются, и здание убывает, тает… Но можно заболеть от мысли, что впереди нас никто Сухаревскую башню не увидит… После Сухаревской башни, вероятно, очередь за Василием Блаженным…»

Д. П. Сухов. Фотография 1930-х гг.

И еще один рассказ очевидца сноса башни — В. А. Гиляровского. В апреле 1934 года он писал в письме к дочери: ‹‹Великолепная Сухаревская башня, которую звали невестой Ивана Великого, ломается… Ты не думай, что она ломается, как невеста перед своим женихом, кокетничает, как двести лет перед Иваном Великим, — нет. Ее ломают. Первым делом с нее сняли часы и воспользуются ими для какой-нибудь другой башни, а потом обломали крыльцо, свалили шпиль, разобрали по кирпичам верхние этажи и не сегодня-завтра доломают ее стройную розовую фигуру. Все еще розовую, как она была! Вчера был солнечный вечер, яркий закат со стороны Триумфальных ворот золотил Садовую снизу и рассыпался в умирающих останках заревом.

Уже тогда многим стало ясно, что Кагановича заботило не решение транспортной проблемы. Знаменательно его собственное высказывание на совещании московских архитекторов-коммунистов о проектах архитекторов устройства транспортной развязки без сноса Сухаревой башни: «Я не вхожу в существо этих аргументов».

И. А. Фомин. План реконструкции Сухаревой площади с сохранением Сухаревой башни. 1934 г.

Вся эта комедия с обсуждениями, с заказом проектов, разыгранная Кагановичем, выглядит еще гнуснее, если обратиться к фактам и обстоятельствам, тогда не известным общественности.

Еще в 1931 году Каганович уже решил судьбу Сухаревой башни (и других памятников архитектуры) и сказал об этом в своем выступлении на Июньском пленуме ЦК ВКП(б).

Именно тогда он сформулировал свое отношение к градостроительной планировке Москвы: «Взять старый город, хоть бы, например, Москву. Все мы знаем, что старые города строились стихийно, в особенности торговые города. Когда ходишь по московским переулкам и закоулкам, то получается впечатление, что эти улочки прокладывал пьяный строитель». (Цитирую по «переработанной стенограмме доклада», изданной в том же году отдельной брошюрой. В живой речи доклада и в газетной публикации — и это любили цитировать довоенные журналисты, воспевавшие Генеральный план реконструкции Москвы, — Каганович выразился крепче: мол, московские улочки прокладывал не пьяный строитель, а пьяный сапожник.)

Тогда же Каганович решил осуществлять реконструкцию и расширение главных московских улиц путем сноса архитектурных и исторических памятников. Вот, в частности, проект «реконструкции» северного луча, главной частью которого он считает Лубянку. «Возьмите Лубянку, — сказал Каганович, — она по существу начинается с Никольской! Снимите Никольские ворота, выровняйте Лубянку и Сретенку, удалите Сухареву башню, и вы получите новый проспект до самого Ярославского шоссе».

Именно этот проект он последовательно осуществлял с упорством маньяка. Современный журналист, разрабатывая тему репрессий сталинских времен и характеризуя их деятелей, пришел к любопытному выводу-сравнению, острому и точному, как сравнения Плутарха в его знаменитых «Сравнительных жизнеописаниях»: «Если Лаврентий Берия прославился надругательствами над женщинами, то Лазарь Каганович известен как осквернитель архитектуры». (Любопытно, что характерную черту «реконструкции» города — устройство скверов на месте снесенных церквей — москвичи еще в 1930-е годы называли осквернением Москвы.)

Уничтожение и защиту исторических памятников Москвы Каганович на совещании московских архитекторов-коммунистов классифицировал как классовую борьбу, а выступление в их защиту как политическую(это слово фигурирует в его выступлении) акцию врагов партии и социализма.

Таким образом, защитники Сухаревой башни попадали в разряд политических врагов, и методы действий против них приобретают соответствующий характер.

Роль Кагановича в политических репрессиях 1930-х годов известна в общих чертах из различных публикаций: по материалам съездов партии, заседания бюро МК КПСС 23 мая 1962 года об исключении Л. М. Кагановича из партии, по воспоминаниям современников. Несколько цитат из обзора заседания бюро («Московская правда», 1989, 10 января):

«По спискам, подписанным Сталиным, Молотовым, Кагановичем и Маленковым, было расстреляно около 230 тысяч человек».

«Рука Кагановича, его личная подпись на многих и многих списках приговоренных к расстрелу. Так, в подписанном им списке из 229 человек — 23 фамилии членов Центрального Комитета, 22 фамилии членов КПК, 21 человек — наркомы и заместители наркомов. Он их знал, работал с ними. И послал на смерть».

«Ваши подписи (сказал, обращаясь к Кагановичу, один из членов комиссии) стоят на списках более 36 тысяч партийных, советских, военных работников и работников промышленности и транспорта».

«Именно Кагановичу принадлежит идея создания „троек“ для рассмотрения дел арестованных без суда».

«А вы помните, какую резолюцию написали на предсмертном письме Якира? Вы написали: мерзавец, потом — нецензурное слово, и дальше — смерть».

Приводятся и другие резолюции:

«Завод работает плохо, я полагаю, что все — враги… расследовать, арестовать».

«Полагаю, шпион, арестовать».

«Всех вернувшихся поселенцев арестовать и расстрелять. Исполнение донести».

Публикатор сообщает, что собранные комиссией материалы составляют солидный том.