Чтение онлайн

Прощаясь, Булгаков сказал:

— Маргарита Петровна, если вы когда-нибудь захотите меня увидеть, вы меня всегда найдете. Запомните только — Михаил Булгаков. А я вас никогда не смогу забыть.

«Он остался на другом тротуаре, — пишет Маргарита Петровна. — Перейдя дорогу, я оглянулась. И последнее, что я запомнила, — это протянутые ко мне руки. Как будто он меня звал, ждал, что я сейчас вернусь к нему. И такое скорбное, обиженное лицо! Смотрит и все что-то говорит, говорит… И эти руки за решеткой, протянутые ко мне…»

Она нашла в романе описание их прощания.

«Все было так, как написал он на стр. 94 кн. II; только не Маргарита с Воландом, а он так прощался со мной».

В своем утверждении Маргарита Петровна права: она понимала законы художественного творчества.

Второй эпизод относится к более поздним временам. На памяти у многих шумный успех романа Владимира Орлова «Альтист Данилов», написанный в 1973–1977 годах. Роман выделялся среди тогдашней советской литературы своим необычным подходом к современной тематике. Хотя в предисловии к журнальному изданию композитор Родион Щедрин писал, что «намерение» автора было «предпринять попытку нарисовать картину будней и праздников жизни музыканта», роман рассказывал не о профессиональных «буднях и праздниках», а о связях музыканта с мистической частью Вселенной, названной автором Девятью Слоями, и деятельностью мистических сил в реальном человеческом мире.

Адрес, где был вход из реального мира в Девять Слоев, по-московски описателен: «Остановка троллейбуса „Банный переулок“. Дом номер шестьдесят семь». (Название улицы — проспект Мира, бывшая 1-я Мещанская, опускается, потому что кому же неизвестно, где находится остановка троллейбуса «Банный переулок»!)

Итак, альтист Данилов вышел на Банном.

«Дом шестьдесят семь, как и соседний, продолжавший его, дом шестьдесят девятый, был трехэтажный, с высоким проемом въезда во двор в левой своей части. В этом проеме метрах в семи от уличного тротуара и находилась дверь для Данилова. Когда-то и с левой стороны к шестьдесят седьмому примыкал дом, дверь в проеме пускала жильцов на крутую лестницу, она вела на второй этаж и чердак. Лет пятнадцать назад старый дом сломали, на его место поставили табачный и квасной киоски, а чуть подальше устроили баскетбольную площадку, правда, теперь стойки для корзин были покорежены, кольца погнуты и посреди площадки утвердился стол для любителей домино и серьезного напитка. Дверь же в сломанный дом осталась, ее не заделали, и, поднявшись на третью ступеньку бывшего крыльца, можно было открыть дверь и шагнуть в небо. Кто и как присмотрел этот дом, Данилов не знал, но уже двенадцать лет являться в Девять Слоев по чрезвычайным вызовам полагалось исключительно здешним ходом. Прежде Данилов относился к этому указанию с иронией, было в нем нечто нарочитое, театральное, подобные игры могли быть рассчитаны лишь на детей. Но теперь пропала ирония. Ужасен был шестьдесят седьмой дом в ночную пору, жалок был и плох. Днем он не бросался в глаза, люди жили в нем обычные. А теперь этот шестьдесят седьмой наводил тоску. Рядом стоял семьдесят первый дом, огромный и угрюмый, его серые тяжелые полуколонны казались каменными ногами городского чудища. Низкорослых старичков соседей, притулившихся к нему, он держал как бы на поводке, властным присутствием давая понять им и всем, что они — гримасы прошлого и вот-вот должны развалиться и исчезнуть. Но пусть еще стоят, пока точное время им не назначено. (Снесли наконец эти дома-то. Зимой семьдесят шестого года и снесли. Теперь стоят новые. — Примеч. авт. романа.) И на самом деле была теперь какая-то мерзкая гримаса в кривых линиях кирпичных карнизов и межэтажных поясков старых домов, не выдержавших тяжести своего века, в обреченно изогнутой балке проезда во двор. Дом шестьдесят седьмой и вправду вот-вот должен был развалиться и исчезнуть, и каждому, кто являлся к нему, вызванный роковой повесткой с багровыми знаками, не могло не броситься это в глаза, не могла не явиться мысль, что вот и он все время был на поводке у чего-то сильного и властного и теперь и ему предстоит исчезнуть».

Данилов открыл дверь и — «шагнул в небо».

Дом № 67 снесен. Но небо за его дверью наверняка осталось, и вполне вероятно, что какой-нибудь романист еще увидит его на 1-й Мещанской, пока называемой чужим, навязанным московской улице именем — проспект Мира…

Заканчивается часть проспекта Мира, которая была 1-й Мещанской, двумя монументальными зданиями, стоящими друг против друга на правой и на левой стороне улицы, — домами № 78 и № 79, которые строились в 1938–1952 годах и которые, по объяснению архитектурного путеводителя, «оформляют южную сторону площади Рижского вокзала», выполняя роль парадного въезда.

Проспект Мира, д. 30. Дом, в котором в 1910–1925 гг. жил В. Я. Брюсов. Современная фотография

Правая — четная сторона проспекта Мира в своей первоначальной застройке не имела больших, глубоких дворов. В ближайшей к Сухаревской площади части улицы ее ограничивали Шереметьевские огороды, сейчас занимаемые территорией Института Склифосовского, в дальней — дворы Переяславской слободы.

В то же время Сухаревский рынок, располагавшийся на Садово-Сухаревской улице справа от Сухаревой башни, переполненный рядами, лавками, трактирчиками, дойдя до угла с 1-й Мещанской и заняв угловое здание, пополз далее, прихватывая соседние с ним дома.

На плане середины XVIII века по угловому с Сухаревской площадью дому крупно написано: Харчевня, а дальше идут лавки; уличная торговля: «под навесом… очаг, где обваривают сайки» и продают их с пылу, с жару; постоялый двор для лошадей и экипажей; кузница. В двухэтажных домах верхние этажи занимали гостиницы и дешевые комнаты. Одним словом, начало правой стороны 1-й (или, как обозначено на плане, Большой) Мещанской представляло собой обычный вид торговой площади.

В принципе таким же оставался этот угол и в XVIII, и в XIX, и в XX веке, остатки торговой Сухаревской площади здесь предстают взору и современного наблюдателя.

Первые десять домов правой стороны проспекта Мира — это дома, построенные после пожара 1812 года. Вплоть до революции 1917 года в их первых этажах находились лавки, в верхних — дешевое жилье. Магазинами и конторами заняты они и сейчас.

В доме 2 сейчас книжный магазин. Оборудованные под домом большие подвалы (дом до революции принадлежал купеческой фирме «П. Малютин и сыновья») в первый год Великой Отечественной войны служили бомбоубежищем.

Домовладения 4, 6, 8, 10 с домами, выходящими фасадами на улицу и дворами со служебными помещениями — складами, конторами, жилыми закутками для сторожей, «мальчиков» и низших приказчиков, могут и сейчас дать некоторое представление о прошлых временах.

В доме № 10, принадлежавшем врачу Вердеревскому, сдававшему все помещения в нем внаем, в одном из дворовых помещений в 1905 году снимал комнату для своего правления профсоюз чаеразвесочников, созданный рабочими фабрики Перлова.

В юбилейный 1925-й год профсоюзом пищевиков на доме была установлена в память этого, одного из первых профсоюзов в Москве, мраморная мемориальная доска: «1905–1925. В этом доме помещался профсоюз рабочих чаеразвесочников в 1905–1906 годах. Мосгуботдел. Союз пищевиков».

Следующее домовладение, значащееся под № 12, сейчас выходит на проспект Мира тремя домами разновременной постройки. В XVIII–XIX веках это была городская усадьба с жилым домом и службами. Ближняя к Сухаревской площади постройка — каретный сарай XVIII века, он довольно хорошо сохранился и сейчас реставрируется. Следующее здание жилой дом. В основе его — палаты XVII века, в XVIII–XIX веках он перестраивался и оформлялся в стиле господствовавших тогда вкусов: в нем можно обнаружить и кирпичные наличники XVII века, и ампирные детали XIX, и среди абсолютно бесстильных пристроек творения XX века. Третий трехэтажный жилой дом построен в последней трети XIX века.

В 1920-е годы среднее старинное здание неожиданно привлекло к себе особое внимание: в Москве заговорили о том, что это и есть дом, в котором жил таинственный сподвижник Петра I колдун Брюс, и что этот дом связан с Сухаревой башней подземным ходом. Московские журналисты в то время писали об этом как о совершенно достоверном факте, хотя никаких исторических документов, подтверждающих его, никто не приводил.

Этот вопрос занимал также москвоведов и историков.

В 1925 году, когда Сухарева башня была передана Московскому коммунальному музею, ее директор П. В. Сытин, работавший над очерком ее истории, получил возможность проводить тщательные исследования как самой башни, так и ее окрестностей. Кроме того, проблемы истории Сухаревой башни и вопрос о доме Брюса был поднят на одном из заседаний Комиссии «Старая Москва».

Комиссия поручила обследовать подвалы Сухаревой башни и окрестные дома членам Комиссии — археологу, известному своими поисками библиотеки Ивана Грозного, И. Я. Стеллецкому, архитектору Н. Д. Виноградову и инженеру О. И. Пенчко, которые вместе с П. В. Сытиным и произвели такое обследование.

Результаты обследования были доложены на заседании Комиссии в декабре 1925 года и зафиксированы в протоколе:

«Во исполнение данного им поручения И. Я. Стеллецкий, П. Д. Виноградов и О. И. Пенчко сообщают результаты своего осмотра подземелья Сухаревой башни и соседнего брюсовского дома.