Чтение онлайн

Демонстрация на Воскресенской площади в марте 1917 года. Фотография

В феврале — ноябре 1917 года Иверская часовня оказалась в самой гуще революционных событий. Воскресенские ворота вплотную примыкали к стене здания Московской городской думы, которая после Февральской революции стала центром организации новой революционной власти, в Москве шел беспрерывный митинг. «27 февраля… Воскресенская площадь бурлила толпами народа, — рассказывает в своих воспоминаниях А. Ф. Родин, который все это время находился в Думе и был очевидцем происходящего день за днем. — 28 февраля улицы были неузнаваемы. Они были запружены толпами, которые шли к центру с пеньем „Марсельезы“, с оркестрами, с плакатами: „Долой самодержавие!“, „Да здравствует 8-часовой рабочий день!“, „Долой войну!“… Здание Городской Думы окружено тысячами демонстрантов. Появляются первые группы солдат, покинувших казармы. Обезоруживаются полиция и жандармы, 2 марта на Воскресенской площади — с развернутыми знаменами, под звуки военной музыки дефилируют все полки московского гарнизона».

14 марта на очередном заседании Московской Думы ее член Н. А. Шамин предложил переименовать Воскресенскую площадь в площадь Революции, другой думец — присяжный поверенный В. А. Погребцов, поддержав идею переименования, предложил свой вариант нового названия площади — площадь Свободы. Предложение было Думой одобрено и передано для рассмотрения в одну из комиссий.

Митинги и демонстрации на Воскресенской площади продолжались все лето.

2 ноября 1917 года, в заключительный день наступления красных на Кремль, пулемет белых, установленный на Воскресенских воротах, пытался остановить отряд красных латышей, но был подавлен.

Иверская часовня в революционные дни не закрывалась.

Описывая последствия октябрьских боев в Москве и перечисляя пострадавшие здания, газета «Московский листок» писала в те дни об Иверской часовне: «Иверская часовня пострадала мало. Замечательно, что, как и в 1905 году, пули попали в икону Казанской Божьей Матери. Но как и тогда, пули прострелили лишь стекло рамы, не причинив никакого вреда самой иконе. Две пули попали также в небольшую икону, находящуюся с правой стороны иконы Казанской Божьей Матери. Внутренность Иверской часовни нисколько не пострадала».

Одиннадцатого марта 1918 года коммунистическое правительство во главе с В. И. Лениным переехало в Москву, которая была объявлена столицей республики.

Заняв Кремль под жилье, коммунистическое руководство первым делом запретило свободный доступ в него. Были наглухо закрыты все кремлевские ворота, кроме единственных — Троицких, у которых заняли караул латышские стрелки. На кремлевских стенах между зубцами замаячили фигуры с винтовками.

Прежде Кремль с его общенародными святынями никогда не запирался, в него можно было войти в любое время суток. Лишь дважды за всю свою историю он был недоступен для народа: в Смуту XVII века, когда в Кремле засел Лжедмитрий, и в 1812 году при французах.

Поэтому Иверская часовня — в центре города, под стенами темного запертого Кремля, с ее всегда открытыми дверьми, с горящими свечами, с ее богомольцами — ручейком, то разливающимся до небольшой толпы, то истончающимся до двух-трех человек, но бесконечным и неиссякаемым, воспринималась одними как упрек и вызов, другими — как ободрение и надежда.

На Воскресенских воротах как их обереги еще при постройке были установлены иконы святых покровителей Москвы: Георгия Победоносца, Сергия Радонежского, московских святителей митрополитов Петра и Алексея. Эти образа стояли по правую и левую стороны Святой Вратарницы, словно Ее рать.

В 1918 году для Марины Цветаевой знаком свыше предстал один из них — икона святого Георгия Победоносца. Цветаева пишет стихотворение, которым в ее творчество вошла тема Георгия, затем развившаяся и ставшая одной из главных в ее мировоззрении и жизненной судьбе.

По воспоминаниям первого советского коменданта Кремля — балтийского матроса, члена партии с 1904 года Павла Малькова — видно, какое неприязненное отношение к Москве испытывала с первых же дней своего пребывания в древней столице приехавшая из Петрограда новая власть. Раздражение, видимо, усиливалось еще и тем, что этот переезд был вынужденным и — чего уж тут скрывать — унизительным бегством ради спасения собственной жизни и власти.

Мальков, руководивший в Петрограде охраной Смольного, обеспечивал безопасность переезда Совнаркома и должен был организовать охрану В. И. Ленина и других членов правительства в Москве.

«Вот и Москва! — пишет Мальков. — Какая-то она, Первопрестольная, ставшая ныне столицей первого в мире государства рабочих и крестьян?

В Москве я никогда ранее не бывал и ко всему присматривался с особым интересом. Надо признаться, первое впечатление было не из благоприятных. После Петрограда Москва показалась мне какой-то уж очень провинциальной, запущенной. Узкие, кривые, грязные, покрытые щербатым булыжником улицы невыгодно отличались от просторных, прямых, как стрела, проспектов Питера, одетых в брусчатку и торец. Дома были облезлые, обшарпанные. Там и здесь на стенах сохранились следы октябрьских пуль и снарядов. Даже в центре города, уж не говоря об окраинах, высокие пяти-, шестиэтажные каменные здания перемежались убогими деревянными домишками».

Сразу после переезда правительства в Москву коменданту было, конечно, не до осмотра окраин города, поэтому первое его впечатление о Москве складывалось от центральной части и, более того, небольшого пятачка вокруг Кремля, где надо было разместить руководителей наркоматов и многочисленную армию служащих.

«Против подъезда гостиницы „Националь“, где поселились после переезда в Москву Ленин и ряд других товарищей, торчала какая-то часовня, увенчанная здоровенным крестом (часовня святого Александра Невского. — В. М.) … —продолжает свое описание Москвы Мальков. — Узкая Тверская от дома генерал-губернатора, занятого теперь Моссоветом, круто сбегала вниз и устремлялась мимо „Националя“, Охотного ряда, „Лоскутной“ гостиницы прямо к перегородившей въезд на Красную площадь Иверской часовне. По обеим сторонам часовни, под сводчатыми арками, оставались лишь небольшие проходы, в каждом из которых с трудом могли разминуться две подводы. Возле Иверской постоянно толпились нищие, спекулянты, жулики, стоял неумолчный гул голосов, в воздухе висела густая брань…»

Из этого описания можно было предвидеть, какая судьба и какая «реконструкция» ожидала Москву и в том числе Иверскую часовню.

Уже через месяц началось приведение Москвы в вид, соответствующий «столице первого в мире государства рабочих и крестьян»: город готовили к празднованию революционного праздника 1 Мая. Эти первые шаги были названы Лениным «монументальной пропагандой». Он предложил осуществить идею итальянского социалиста-утописта XVII века Томмазо Кампанеллы, описанную в его утопии «Город Солнца». А. В. Луначарский вспоминал, что Ленин излагал ему, как следует воплотить ее в настоящее время.

«Давно уже передо мною носилась эта идея, которую я вам сейчас изложу, — сказал Ленин. — Вы помните, что Кампанелла в своем „Солнечном государстве“ говорит о том, что на стенах его фантастического социалистического города нарисованы фрески, которые служат для молодежи наглядным уроком по естествознанию, истории, возбуждают гражданское чувство — словом, участвуют в деле образования, воспитания новых поколений. Мне кажется, что это далеко не наивно и с известным изменением могло бы быть нами усвоено и осуществлено теперь же.