Чтение онлайн

б) Стойкость на поле боя при любом варианте развития событий. В 1660 г. в битве под Полонкой (Ляховичами) русское войско потерпело поражение. Конные дворянские сотни и рейтарские эскадроны отступили, пехота – московские стрельцы и солдаты «нового строя» – была окружена польскими отрядами: «Поляки боярина нашего и воеводу князь Ивана Андреевича Хованского за ево беспутную дерзость, что он кинулся с двемя тысечи конных да с тремя приказы московскими противу двадцати тысечь и шел не строем, не успели и отыкатца, а конные выдали – побежали, а пеших лутчих людей побили з две тысечи человек, а конных малая часть побита, да Михайло Ознобишина (московского стрелецкого голову. —А.П.) убили ж…» [72] . Несмотря на отступление русской конницы с поля боя, приказы московских стрельцов долго отбивались от польской конницы за импровизированной засекой из поваленных деревьев: «Лишь пехота, в кучу сбившись, отступила в порядке на добрых полмили и в березняке неком, наподобие пасеки окопанном, остановившись со всякой амуницией и инфантерией, оборонялась. Урон она нам тут причинила больший, нежели в решающей битве… и много других воинов, как выстрелами, так и бердышами поразили…» [73] . Московские стрельцы и солдаты «нового строя», исчерпав средства к обороне, подвергаясь артиллерийскому обстрелу, выступили из засек и пошли на прорыв. Понеся большие потери, они сумели пробиться сквозь польские отряды и выйти к Полоцку, на соединение с конницей воеводы Хованского. Годом ранее, в битве при Конотопе, стойкость московских стрелецких приказов позволила воеводе Трубецкому свести результат сражения из стратегического поражения к тактическому [74] .

Стойкость московских стрельцов во второй половине XVII в. воспринималась уже как некая непременная отличительная черта этих подразделений. Факты бегства стрельцов с поля боя не прослеживаются ни во время Тринадцатилетней войны, ни во время восстания Степана Разина, ни во время русско-турецких войн. Возможно, подобная традиция – «стоять до последнего» – родилась на полях сражений Тринадцатилетней войны, когда основной ударной силой противника была кавалерия, будь то польские и литовские гусары или татарские огланы. Русская поместная конница, пусть и усиленная рейтарскими эскадронами нового строя, придерживалась старинной степной тактики, при которой отступление серьезным грехом не считалось, поэтому в случае внезапного отхода конницы русская пехота должна была полагаться только на себя, никакой помощи ждать было неоткуда. Вражеская конница, способная догнать и изрубить беглецов, чужая, незнакомая местность, двойственное отношение местного населения, помимо присяги, религии и воспитания, являлись эффективными дисциплинирующими факторами. Стрелец, помышлявший о бегстве, понимал, что единственный способ выжить и победить – это держать строй, вести огонь и выполнять приказы командиров. Иначе беглеца почти неминуемо ждала смерть.

Судя по данным наказных памятей о выдаче хлеба и других продуктов увечных стрельцам, а также вдовам и матерям погибших стрельцов, такие меры социальной защиты предназначались только для тех, кто «крестного целования не позабыл», т. е. не бежал с поля боя или с похода, тем более не перешел на сторону противника [75] . Ранение или даже гибель при неудачном исходе боя, смерть в походе, в обороне или при осаде были равно почетны, т. к. в этом случае стрелец погибал «за други своя», как истинный защитник царя и веры.

Стрельцы, бежавшие со службы вне зависимости от причины и пойманные, подвергались дисциплинарным взысканиям [76] . В ходе подавления восстания Степана Разина в руки правительственного отряда попал ряд пленных, в т. ч. и бывший московский стрелец, примкнувший к восставшим. По сравнению с остальными бунтовщиками, которых повесили, стрелец понес более тяжкую и позорную кару: «Да на том бою взят Яковлева приказу Соловцова стрелец Ефремко Провоторхов и тово де стрельца велел он (князь Барятинский. – А.П.) расчетвертовать и на колье рассажать…» [77] . Несомненно, факт нарушения присяги явился достаточно веским основанием для ужесточения приговора. В случае со стрельцом Провоторховым тяжесть приговора могла быть обусловлена еще и тем, что приказ Якова Соловцова был Стремянным, т. е. незадачливый дезертир служил в самой элитной части среди всего московского стрелецкого корпуса.

В случае капитуляции главного командования для московских стрельцов не считалось зазорным положить оружие. Крайне редко, но такие факты случались. Под Чудновым в 1660 г. при сдаче воеводы В. Шереметьева сдался и московский стрелецкий приказ И. Монастырева. Позднее голова Монастырев, как и те из стрельцов его приказа, которым повезло дожить до освобождения, были выкуплены из плена и продолжили службу. Стрельцы, вернувшиеся из плена, получали награду-компенсацию «за полонное терпение»: «…велети… дати турскому полоненику московскому стрельцу Митке Черникову за полонное терпение сукно доброе…» [78] . Если в плену стрелец не изменял православию и попал в плен либо в бою, либо при аналогичных чудновским обстоятельствам, то, судя по данным источников, это не считалось изменой или преступлением.

в) Дисциплина, которая очень тесно соприкасается с главным требованием, «верностью присяге»: «…пятидесятником и десятником приказать накрепко, чтобы они никакого воровства не чинили, и над рядовыми стрельцы смотрели и от воровства их унимали… чтобы без отпуску никуда не уходили, а только учнут без отпуску куцы ходить, и которые у себя в слободе не ночуют и тем чинить наказанье, бить батоги и в тюрму сажать…» [79] . Под «воровством» в данном случае следует понимать «нарушение присяги, государственных законов и приказов командования». Распитие спиртных напитков, очевидно, грехом не считалось, коль скоро в стрелецкое «кормовое жалованье» входил алкоголь – «вино хлебное» [80] , но пьянство однозначно запрещалось. Также под строгим запретом находилось общение личного состава с проститутками, азартные игры, прежде всего, «зернь» – кости: «…чтоб стрелцы корчем и блядни не держали, и зернью не играли, и татем и разбойником и боярским беглым людем и московским беглым стрелцом приходу и приезду к ним не было…» [81] . Игра в карты, обычная для солдатского быта западной Европы и русской армии позднейших веков, в обиходе русской пехоты XVII в. не встречается, в отличие от «зерни» – игры в кости.

Взятие военной добычи по моральным нормам XVII в. мародерством и грабежом не считалось. Сбор добычи на полях сражений был традиционным для всех армий. Военный грабеж захватываемых территорий практиковался всеми военными в XVII столетии, московские стрелецкие приказы отнюдь не были исключением. Однако грабежи мирного населения, изъявившего покорность царю, преследовались: «…а которые люди мимо сего нашего указа учнут воевать, села и деревни жечь и людей побивать, и хлеб и лошадей и животину имать или иное какое насильство делать, и… тех людей… за то бить кнутом нещадно, а пущих воров за то воровство… повесить, чтобы на то смотря неповадно было иным воровать…» [82] . Стрельцам также предписывалось не нарушать нормы православной этики: «А которые будут стрельцы учнут держать у себя ведунов и ведуний… и тех стрельцов велети бить батоги и в тюрьму сажати на время, смотря по вине…» [83] . Так, в 1674 г., в Киеве «февраля в 23 день, прислал в приказную избу голова московских стрельцов Иван Зубов, своево приказу стрельцов Куземку Лукьянова, Федку Григорьева, а с ними кофтян суконной голубой… а в писме, за ево Ивановою рукою Зубова, написано, извещал ему, Ивану, Михайлова приказу Уварова стрелец Стенка Григорьев, что ограбили в нижнем городе на торгу, в ночи, мещанина ево, Иванова приказу Зубова, стрелцы те, которых он прислал с поличным… И те стрелцы Куземка и Федка в приказной избе в роспросе, винясь, сказали: тому де пятой день, с товарыщи своими, того ж приказу стрелцами, с Мишкою Колугою да с Оскою Синбирениным, они киевского мещанина грабежем платье, которое взято у них, сняли, другой кофтан суконной холодной да шапку суконную с соболем… и то поличное из приказной избы мещанину отдано; а стрелцом Куске Лукьянову, Федке Григорьеву учинено наказанье бить кнутом на козле и ботогом нещадно, и даны на поруки, чтоб им впредь никаким воровством не воровати…» [84]

Конец ознакомительного фрагмента.