Чтение онлайн

При этом он проявил такую озлобленность, которая всех от него оттолкнула. Когда же он под конец обвинил одного из критиков в том, что он, как бывший его сотрудник, выступил против него только потому, что сводит с ним старые счеты, контакт с публикой был совершенно потерян. Обращение к заготовленным материалам и конкретные оправдания в ответ на ряд критических замечаний по поводу постановки спасти его уже не могли. Уже во время его речи многие ушли, и Райх тоже понял невозможность вступления в дискуссию и перебрался ко мне еще до того, как Мейерхольд закончил. Когда же он наконец завершил свое выступление, были совсем жидкие аплодисменты. Дальнейшие выступления не могли дать ничего значительного и ничего нового, и мы ушли.

4 января.

Назначен визит к Когану. Но утром позвонила Нимен88 и сообщила, что в половине второго я должен явиться в институт, будет экскурсия в Кремль. До обеда я оставался дома. В институте собралось пять или шесть человек, кроме меня все, похоже, англичане. Под предводительством малосимпатичного господина мы отправились пешком в Кремль. Шли быстро, мне было трудно поспевать; в конце концов компании пришлось ждать меня у входа в Кремль. Первое, что поражает за его стенами, это преувеличенная забота о внешнем состоянии правительственных зданий. Я могу сравнить это лишь с впечатлением, производимым всеми постройками образцового города Монако, привилегированного поселения в непосредственной близости от власть имущих. Даже светлая бело-кремовая окраска фасадов сходна. Но в то время как там, в резкой игре света и тени, господствуют контрасты, здесь властвует размеренное сияние снежного поля, на котором краски воспринимаются спокойнее. Когда позднее постепенно начало темнеть, возникло впечатление, что это поле все больше расширяется. Рядом со сверкающими окнами правительственных зданий в потемневшее небо поднимаются башни и купола: побежденные памятники стоят на посту у врат победителей. Снопы света чрезмерно ярких автомобильных фар и здесь рассекают темноту. От их света шарахаются лошади кавалеристов, занимающихся в Кремле выездкой. Пешеходы с трудом пробираются между автомобилями и строптивыми жеребцами. Длинные вереницы саней, на которых вывозят снег, отдельные наездники. Тихие стаи воронов опустились на снег. Перед кремлевскими воротами в круге слепящего света стоит караул в кричащих охристо-желтых тулупах. Над ними моргает красный фонарь, регулирующий въезд в Кремль. Все краски Москвы сходятся здесь, в центре российской власти, словно собранные призмой.

Леонид Шокин. Без названия (Пионеры). Конец 1920-х гг.

Клуб красноармейцев выходит фасадом на поле. Мы зашли в него, прежде чем закончить экскурсию. Помещения светлые и чистые, они производят более простое и строгое впечатление, чем другие клубы. В читальном зале много шахматных столов. Благодаря Ленину, который сам играл в шахматы, в России эта игра оказалась санкционированной. На стене – деревянный рельеф: схематизированная карта Европы. Если покрутить ручку, укрепленную рядом, одно за другим освещаются в хронологическом порядке места в России и в остальной Европе, в которых бывал Ленин. Но устройство работает плохо, то и дело загоралось сразу несколько лампочек. В клубе есть библиотека, выдающая книги. Мне доставил удовольствие плакат, объясняющий с помощью текста и прелестных цветных картинок, каких только способов не существует, чтобы портить книги. Вообще же экскурсия была плохо организована. Было около половины третьего, когда мы вошли в Кремль, а когда после посещения Оружейной палаты мы наконец пошли в церкви, было так темно, что внутри уже ничего нельзя было разобрать. Из-за крошечных окон вверху они полностью зависят от внутреннего освещения. Мы побывали в двух соборах: Архангельском и Успенском. Второй из них был местом коронации царей. В его многочисленных, но очень маленьких помещениях власть должна была достигать своего представительного апогея. Напряжение, сопровождавшее благодаря этому церемонию, сейчас трудно себе представить. В церквах назойливый экскурсовод отошел в сторону, и симпатичные старые служители медленно освещали свечами стены. К тому же непосвященному пестрота внешне однообразных икон ничего не говорит. Правда, было еще достаточно светло, чтобы осмотреть великолепные церкви снаружи. Особенно запомнилась мне галерея у большого кремлевского дворца, украшенная множеством маленьких разноцветных куполов; мне кажется, что там были покои царевен. Кремль когда-то был лесом – старейшая из его часовен называется церковью Спаса на Бору. Со временем он стал лесом церквей, и как последние цари ни корчевали его, чтобы расчистить место для новых малозначимых построек, их осталось все еще достаточно, чтобы образовать лабиринт церквей. Здесь тоже много икон, расположенных на фасадах, и изображенные на них святые смотрят, словно птицы, сверху, из-под жестяных козырьков. Их наклоненные головы с выпуклыми лбами навевают печаль. К сожалению, основная часть времени была отдана посещению Оружейной палаты. Ее великолепие ошеломляет, но оно только отвлекает в ситуации, когда хочется обратить все силы на великолепную топографию и архитектуру самого Кремля. Легко проглядеть основное условие их прелести: ни на одной из больших площадей нет памятника. В Европе же почти нет площади, чья потаенная структура не была бы в течение XIX века профанирована и нарушена памятником. В музее на меня особое впечатление произвела коляска, подаренная князем Разумовским одной из дочерей Петра Великого. Украшающий ее пышный, бушующий орнамент может вызвать морскую болезнь даже на твердой земле, еще до того, как представишь себе ее колыхание на проселочной дороге; когда же узнаешь, что она прибыла из Франции по морю, становится уже совершенно дурно. Все это богатство собиралось таким образом, что у него не может быть будущего. Не только его стиль, но и форма приобретения мертвы. Оно, должно быть, тяготило последних владельцев, и можно себе представить, что чувство обладания им вполне могло сводить их с ума. Теперь же при входе в эту сокровищницу висит портрет Ленина, как обращенные в христианство язычники устанавливают крест там, где раньше приносили жертвы старым богам. – Остаток дня был довольно неудачным. Я остался без обеда, выйдя из Кремля около четырех. Тем не менее, когда я пришел к Асе, она еще не вернулась от портнихи. Я застал только Райха и непременную соседку. Однако Райх уже не мог больше ждать, а вскоре после этого появилась Ася. К сожалению, потом речь зашла о моей книге о барокко, она снова повторила уже известное. Потом я прочел кое-что из «Улицы с односторонним движением». Вечером нас пригласил Городинский89. Но и тут, как тогда у Грановского, мы остались без ужина. Дело в том, что, когда нам нужно было идти, появилась Ася, чтобы поговорить с Райхом, и когда мы явились, опоздав на час, мы застали только его дочь. Райх в этот вечер был не в духе. Мы долго блуждали в поисках ресторана, где я мог бы еще немного поесть, попали в примитивный отдельный кабинет с грубыми деревянными перегородками и получили в конце концов невкусную еду в неприятной пивной на Лубянке. После – полчаса у Иллеша, его самого не было, а его жена угостила нас отличным чаем, а потом домой. Я с удовольствием сходил бы еще с Райхом в кино, чтобы посмотреть «Шестую часть мира», но он слишком устал.

5 января.

Москва – самый тихий из городов-гигантов, а в снегу она тиха вдвойне. Главный инструмент уличного оркестра, автомобильный гудок, представлен здесь слабо, машин мало. Также, в сравнении с другими столицами, очень мало газет, в сущности лишь одно бульварное издание, единственная вечерняя газета, выходящая из печати около трех часов. Наконец, и выкрики торговцев здесь очень тихие. Уличная торговля в значительной степени нелегальна и не любит привлекать к себе внимание. К тому же торговцы обращаются к прохожим не столько с восклицаниями, сколько с речами, степенными, порой почти шепотом, в которых слышится что-то от просительной интонации нищих. Лишь одна каста движется здесь по улицам с громкими криками: это старьевщики со своими заплечными мешками; их меланхоличный призыв оглашает не реже раза в неделю каждую московскую улицу. У этих улиц есть одна странность: в них прячется русская деревня. Если пройти в одну из подворотен – часто у них есть кованые ворота, но я ни разу еще не видел, чтобы они были закрыты, – то оказываешься на околице обширного поселка, раскинувшегося часто так широко и привольно, словно место в этом городе не стоит ничего. Так приближаешься к поместью или деревне. Почва неровная, дети катаются на санках, роют лопатками снег, сарайчики для дров, инвентаря или угля заполняют углы, кругом деревья, примитивные деревянные крылечки или пристройки придают дворовой части домов, которые с фасада выглядят очень городскими, внешность русского крестьянского дома. Так у улицы появляется еще одно, сельское измерение. – Москва вообще повсюду производит впечатление, будто это еще не сам город, а его предместье. В самом центре города можно встретить немощеную дорогу, дощатые ларьки, длинные транспортные колонны с материалами, скотину, которую гонят на бойню, убогие трактиры. Я ясно увидел это, когда в этот день ходил по Сухаревской. Я хотел увидеть знаменитый Сухаревский рынок. Более сотни его ларьков – продолжение когда-то большой ярмарки.

Василий Улитин. В прошлом. 1920 г.

Я вошел на рынок с той стороны, где были торговцы скобяными изделиями. Это ближе всего к церкви (Николаевский собор), голубые купола которой поднимаются над рынком. Товар просто раскладывают на снегу. Здесь можно найти старые замки, метры, инструменты, кухонную утварь, электротехнические материалы и проч. Тут же производится ремонт; я видел, как паяли с помощью паяльной лампы. Мест для сидения нет, все стоят, болтают или торгуют. Рынок тянется до Сухаревской. Двигаясь по многочисленным площадям и аллеям из ларьков, я понял, насколько эта господствующая здесь структура рынка и ярмарки определяет также значительные пространства московских улиц. Есть районы часовщиков и кварталы торговли готовой одеждой, центры электротехники и других технических средств, но есть и улицы, на которых нет ни одного магазина. Здесь, на рынке, выявляется архитектоническая функция товаров: рулоны ткани образуют пилястры и колонны, ботинки и валенки, подвешенные на шнурках рядком над прилавком, образуют крышу киоска, большие гармошки образуют стены, так сказать, мемноновы стены. Здесь, среди киосков, в которых торгуют игрушками, я наконец-то нашел себе елочную игрушку в виде самовара. В первый раз в Москве я увидел на прилавках иконы. Большинство из них покрыто, на старый манер, серебряной пластинкой, на которой выдавлены складки одеяния Богородицы. Только голова и руки видны в живописном варианте. Есть в продаже также стеклянные ящички, в которых находится голова святого Иосифа, украшенная яркими бумажными цветами. Потом бумажные цветы, большими связками, на улице. На фоне снега они смотрятся еще ярче, чем пестрые покрывала или сырое мясо. Поскольку все это является частью торговли бумажными изделиями и картинами, ларьки с иконами расположены рядом с рядами бумажных товаров, так что они со всех сторон окружены портретами Ленина, словно арестованный жандармами. И здесь рождественские розы. Только у них нет определенного места, и они появляются то между продуктов, то среди текстильных изделий или посудных лавок. Но они своей яркостью перебивают все, сырое мясо, пестрые покрывала и сверкающие миски. Ближе к Сухаревской рынок сужается, превращаясь в узкий проход между стенами. Здесь стоят дети, они продают хозяйственные товары, столовые приборы, полотенца и т. п., я видел двоих, которые стояли на стене и пели. Впервые после Неаполя я встретил здесь торговца курьезами: он предлагал маленькие бутылки, в которых сидели большие тряпичные обезьяны. На самом деле в бутылку засовывают маленького зверька, но он разбухает от воды. Я видел неаполитанца, торговавшего букетами цветов в этом же роде.

Я прошелся еще немного по Садовой и поехал потом около половины первого к Бассехесу. Он много говорит, кое-что из этого полезно, но постоянно повторяется и рассказывает неинтересные вещи, отражающие лишь его стремление к признанию. Однако он любезен и полезен мне, поскольку дает мне немецкие журналы и помог найти секретаршу. – После обеда я не сразу пошел к Асе: Райх хотел поговорить с ней наедине и просил прийти в половине шестого. В последнее время я почти не могу поговорить с Асей. Во-первых, ее здоровье снова серьезно ухудшилось. У нее поднимается температура, но это, пожалуй, только способствовало бы спокойному разговору, если бы не мучительное присутствие ее соседки, которая, в отличие от гораздо более тактичного Райха, говорит громко и настойчиво, вмешивается в любой разговор и к тому же настолько понимает по-немецки, что убивает во мне остатки энергии. В одну из редких минут, когда мы оказались одни, Ася спросила меня, готов ли я еще раз приехать в Россию. Я ответил, что только в том случае, если буду немного говорить по-русски. Но и в этом случае решение будет зависеть от некоторых других вещей, от денег, моего самочувствия, ее писем. Они, в свою очередь, сказала она уклончиво, зависят от состояния ее здоровья – но я-то знаю, что она почти все время уклоняется от прямого ответа. Я ушел и принес по ее просьбе еще мандаринов и халвы, которые я отдал сестре внизу. На вечер Райх попросил мою комнату, чтобы поработать со своей переводчицей. Я не смог решиться пойти один к Таирову на «День и ночь». Я посмотрел «Шестую часть мира» (в кинотеатре на Арбате). Но многого я не понял.

6 января.

К дню рождения Доры90 я послал накануне телеграмму. После этого я прошел всю Мясницкую до Красных ворот и потом свернул в одну из широких боковых улиц, которые там начинаются. При этом я открыл, уже в темноте, пространство московских дворов. Я в Москве уже месяц. Этот день был совершенно серым, так что почти нечего писать. Утром за кофе в симпатичной маленькой кондитерской, которую я, наверное, еще часто буду вспоминать, Райх объяснил мне содержание кинопрограммы, которую я приобрел прошлым вечером. Потом я пошел диктовать к Бассехесу. Он предоставил мне хорошенькую милую машинистку, которая работает замечательно.

Александр Родченко. Бульвар к Сухаревке. 1929 г.

Но это стоит три рубля в час. Смогу ли я это выдержать, не знаю. После диктовки он пошел со мной в дом Герцена. Мы ели втроем. Сразу после обеда Райх пошел к Асе. Мне пришлось еще задержаться с Бассехесом, и мне удалось договориться на следующий вечер о встрече с ним на «Шторме»91. Он даже проводил меня до санатория. Наверху все было безнадежно. Все набросились на немецкие журналы, которые я опрометчиво принес с собой.

В довершение всего Ася заявила, что пойдет к портнихе, а Райх взялся ее проводить. Я сказал Асе через дверь «до свидания» и поплелся домой. Моя надежда, что вечером она еще зайдет ко мне, не осуществилась.

7 января.

В России государственный капитализм сохранил многие черты инфляционной поры. Прежде всего, правовую неопределенность внутреннего положения. НЭП, с одной стороны, разрешен, с другой – допущен лишь постольку, поскольку это в государственных интересах. Каждый нэпман может стать бессрочной жертвой поворота в финансовой политике, даже просто временной демонстративной меры властей. Тем не менее в руках некоторых людей скапливается невероятное – по русским масштабам – состояние. Я слышал о людях, которые платят больше 3 миллионов рублей налогов. Они являются антиподами героев военного коммунизма, героическими нэпманами.

В большинстве случаев они попадают на эту стезю совершенно независимо от собственных намерений. Ведь характерной чертой времени НЭПа является ограничение государственного вмешательства во внутреннюю торговлю только действительно предметами первой необходимости. Это создает очень выгодную конъюнктуру для действий нэпманов. К числу характерных черт инфляции принадлежат и талоны – только по ним можно приобрести некоторые виды товаров в государственных магазинах, отсюда очереди. Валюта стабильна, но, судя по облику этих купюр, по табличкам цен во многих витринах, бумага занимает все еще большое место в экономической жизни. Даже небрежность в одежде появилась в Западной Европе лишь под знаком инфляции. Правда, похоже, что безразличие к одежде начинает отступать. Из униформы господствующего класса оно начинает превращаться в признак слабого в борьбе за существование. В театрах робко появляются – словно голубь Ноя после многих недель потопа – первые туалеты. Однако все еще много стандартного, пролетарского во внешнем виде: похоже, что западноевропейская форма головного убора, мягкая или твердая шляпа, совершенно исчезла. Носят или русские меховые шапки, или спортивные шапочки, которые девушки часто носят в изящном, но провоцирующем варианте (с длинным козырьком). Обычно их не снимают в общественных местах, да и вообще формы приветствия стали проще. Прочая одежда отличается восточным разнообразием. Меховые накидки, плюшевые жакеты, кожаные куртки, городское изящество и деревенская простота перемешаны у мужчин и женщин. Время от времени, как и в других больших городах, можно встретить женщин в национальных костюмах. – В этот день я долго оставался дома. Потом к Когану, президенту академии. Я не был поражен его бесцветностью, меня со всех сторон к этому подготовили. В бюро Каменевой я получил билеты в театр. Во время бесконечного ожидания я перелистывал книгу о русском революционном плакате со множеством превосходных, частично цветных иллюстраций. При этом я обратил внимание, что – хотя многие из них эффектны – в них нет ничего, что нельзя было бы, и без особого труда, вывести из буржуазного прикладного искусства, отчасти даже не очень развитого. В доме Герцена я Райха не застал. У Аси я сначала был один, она была очень слаба, а может просто делала вид, так что мы не разговорились. Потом появился Райх. Я ушел, чтобы договориться с Бассехесом о походе вечером в театр – поскольку мне не удалось до него дозвониться, пришлось идти к нему самому. Всю вторую половину дня головные боли. Потом мы пошли с его подругой, опереточной певицей, на «Шторм». Подруга вела себя очень застенчиво, к тому же была не совсем здорова и сразу после спектакля поехала домой. В «Шторме» изображены события периода военного коммунизма, все они сюжетно объединены эпидемией тифа в деревне. Бассехес переводил самоотверженно, а актеры играли лучше обычного, так что этот вечер был насыщенным. Пьесе не хватает, как и всем русским пьесам (так считает Райх), действия. По моему впечатлению, она представляет лишь информационный интерес хорошей хроники, но не интересна в драматургическом отношении. Около двенадцати я ужинал с Бассехесом в «Кружке» на Тверской. Но поскольку был первый день Рождества (по старому стилю), в клубе было не слишком оживленно. Еда была превосходной; водка, настоянная на травах, от этого желтая и пьется легче. Обсуждали план писать корреспонденции о французском искусстве и культуре для русских газет.

8 января.

С утра поменял деньги, а потом диктовал. Статья о дискуссии у Мейерхольда92, пожалуй, вышла достаточно удачной, однако московский репортаж для «Дневника» не движется. Утром Райх устроил мне выговор из-за того, что я (несколько неосмотрительно) появился в доме Герцена с Бассехесом. Снова наставление, каким осторожным здесь надо быть. Эта осторожность – наиболее очевидное проявление насквозь политизированной жизни. Я был очень рад, что в представительстве, пока диктовал, не столкнулся с Бассехесом, который еще спал. Чтобы не идти в дом Герцена, я купил себе икры и ветчины и поел дома. Когда я около половины пятого пришел к Асе, Райха еще не было. Прошло больше часа, прежде чем он появился, и он сказал мне потом, что по дороге к Асе у него снова случился сердечный приступ. Асе было хуже, и она так была занята собой, что не обратила внимания на опоздание Райха. У нее снова температура. Прямо-таки невыносимая соседка почти постоянно была в комнате, а потом к ней самой пришли гости. Вообще-то она все время любезна – если бы только не торчала у Аси. Я прочитал Асе набросок для «Дневника», и она сделала несколько очень точных замечаний. Под конец в разговоре зазвучала некоторая теплота. Потом мы играли в домино, в комнате.